Глава 16 Леди Элеонора

Утро пахло триумфом и подгорелой кашей.

Я сидела в «офисе» (на единственном целом стуле в кухне), подсчитывая предзаказы. Лист лопуха, на котором я углем вела бухгалтерию, был исписан вдоль и поперек.

— Десять «Императриц». Пять «Грешных монахинь». И, боже мой, тридцать пар трусиков «Врата Рая»! — я подняла глаза на Жака, который в углу в панике кроил остатки черного кружева. — Жак, нам нужно расширять производство. Найми местных баб. Только тех, у кого руки растут из плеч, а не как у Кузьмича — из… настроения.

— Барышня, — Жак вытер пот со лба. — В городе шелк закончился. Даже у Мойши. Я последние шторы у попадьи выкупил. Она думает, я буду шить ризы для дьяконов.

— Ничего, — отмахнулась я. — Когда она увидит нашу новую коллекцию, она поймет, что служить богу можно и в красивом белье.

В этот момент за окном раздался звук, который не вписывался в симфонию деревенского утра. Вместо привычного лая собак и кудахтанья кур послышался цокот копыт по брусчатке (которой во дворе отродясь не было) и шелест дорогих рессор.

Я выглянула в окно.

К нашим покосившимся воротам подкатила карета.

Она была не черной и мрачной, как катафалк Зубова. Она была кремовой, изящной, похожей на пирожное «безе». По бокам ее украшали гирлянды живых цветов — роз и лилий, которые цвели и пахли, несмотря на осень.

— Магия, — констатировала я. — Флористическая. Дорого.

На козлах сидел кучер в напудренном парике, который смотрелся на фоне нашего забора с надписью из трех букв (кто-то из соседских мальчишек постарался) как инопланетянин.

Кузьмич, который мирно грыз яблоко, сидя на лавке, поперхнулся. Яблоко выпало из его рта и покатилось в грязь. Отец попытался спрятать свою верную оглоблю за спину, но она предательски торчала из-под мышки.

Дверца кареты открылась. Из нее выпорхнула — нет, не вышла, а именно выпорхнула — Леди.

Она была рыжей. Огненно-рыжей, с копной волос, уложенных в сложную прическу, напоминающую взрыв на макаронной фабрике, только стильный. Платье на ней было цвета морской волны, закрытое под самое горло, с длинными рукавами и юбкой такой ширины, что в ней можно было спрятать небольшую деревню.

Вокруг нее воздух дрожал, как над асфальтом в жару.

— Элеонора, — прошептала Дуняша, выглядывая из-за моего плеча. — Первая красавица губернии. Маг Огня. Говорят, она взглядом может свечу зажечь.

— Посмотрим, зажжет ли она мой интерес, — хмыкнула я и направилась к выходу.

Элеонора плыла по двору, не касаясь земли. Точнее, касаясь, но грязь под ее атласными туфельками мгновенно высыхала и превращалась в пыль, разлетающуюся в стороны. Удобная функция. Я бы за такую душу продала.

Кузьмич, вспомнив о долге (и о том, что я обещала лишить его ужина за прокол в обороне), шагнул вперед.

— Стой! — гаркнул он, но голос его дрогнул. — Пароль?

Леди Элеонора остановилась. Она медленно повернула голову. Ее глаза были зелеными, с вертикальными золотистыми искорками. Взгляд — как рентген, только радиоактивный.

Она не сказала ни слова. Просто сделала ленивый жест рукой, изящно поведя пальчиками в воздухе.

— Ай! — взвизгнул Кузьмич и отшвырнул оглоблю.

Деревяшка дымилась.

— Пароль — это мое имя, смерд, — произнесла она голосом, в котором звенели колокольчики и сталь. — Леди Элеонора. Прочь с дороги.

Кузьмич дунул на обожженные пальцы и ретировался в кусты крыжовника.

Элеонора подошла к двери в подвал. Она поморщилась, словно перед ней был вход в общественный туалет на вокзале, но решительно шагнула вниз.

В «Тайной комнате» Элеонора смотрелась как жар-птица в курятнике. Ее огненная аура конфликтовала с полумраком и запахом лаванды.

Я стояла у импровизированного прилавка, скрестив руки на груди.

— Добро пожаловать, — сказала я, стараясь не щуриться от жара, исходящего от гостьи. — Чем могу служить? Ищете что-то особенное или просто пришли погреться?

Элеонора окинула меня взглядом. Сверху вниз. Медленно. С брезгливостью энтомолога, нашедшего таракана в салате «Цезарь».

— Так вот ты какая, — протянула она. — «Городская сумасшедшая», о которой шепчутся все прачки. Я пришла посмотреть, чем ты дурманишь головы честным женщинам. И мужчинам.

— Я не дурманю, — улыбнулась я. — Я раскрываю потенциал.

— Потенциал? — она фыркнула, и от этого звука одна из свечей вспыхнула ярче. — Я слышала, Александр… Граф Волконский… заходил сюда.

Ага. Вот оно. Шерше ля фам. Или ля мужик.

— Он падок на убогих, — продолжила Элеонора, подходя к манекенам. — Его всегда тянуло всех спасать. Сироток, калек, нищебродок. Видимо, ты вписываешься в его коллекцию.

— Мы с Графом деловые партнеры, — парировала я. — Инвестиции, знаете ли.

Элеонора рассмеялась. Смех был красивым, но злым.

— Партнеры? Не смеши меня. Ты для него — грязь под ногами. Забавная, но грязь.

Она протянула руку в перчатке и коснулась кружева на комплекте «Вдова на охоте».

— Вульгарно, — вынесла она вердикт. — Дешево. Ткань — старье. Швы кривые. Это для портовых девок, а не для леди.

Она развернулась, взмахнув юбкой так, что чуть не снесла манекен.

— Я увидела достаточно. Здесь пахнет плесенью и отчаянием.

Она направилась к выходу.

Я почувствовала, как внутри закипает профессиональная злость. Обижать мой продукт? Моего Жака, который исколол все пальцы? Ну нет.

— Жаль, — бросила я ей в спину. Громко. — Очень жаль.

Элеонора замерла. Любопытство — порок, свойственный всем, даже магам Огня.

— Что «жаль»? — она обернулась через плечо.

— Жаль, что вы уходите так быстро. С вашей… особенностью фигуры этот комплект был бы спасением.

Глаза Элеоноры сузились.

— Особенностью? У меня идеальная фигура.

— Безусловно, — кивнула я. — Если вам нравятся прямые линии. Но это платье… оно дорогое, спору нет. Но оно делает вашу талию шире дюймов на три. Граф, насколько я знаю, любит… изящные силуэты. Песочные часы. А у вас сейчас… ну, скажем так, колонна. Дорическая.

Удар был запрещенным. Удар был низким. Но он попал в цель.

Упоминание Графа и критика внешности сработали как детонатор.

Элеонора развернулась всем корпусом. Воздух вокруг нее раскалился.

— Ты лжешь, — прошипела она. — У меня лучшая корсетная утяжка из столицы!

— Утяжка — это прошлый век, — скучающим тоном ответила я. — Она просто сплющивает. А я предлагаю скульптурирование. Хотите поспорить? Или боитесь, что «портовая тряпка» сядет лучше, чем ваш столичный эксклюзив?

Элеонора смотрела на меня, и в ее глазах я читала борьбу. Гордость кричала «Уходи!», но женская неуверенность шептала «А вдруг?».

— Неси, — бросила она сквозь зубы. — Докажи свою никчемность.

За ширмой творилась драма.

Жак, бледный от страха и жара (Элеонора фонила теплом, как батарея), помогал Леди расшнуровывать платье.

— Осторожнее! — шипела она. — Если порвешь кружево, я сожгу твои руки!

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — лепетал Жак.

Через пять минут шуршания и тяжелых вздохов Элеонора вышла.

Она осталась в нижней рубашке (которая стоила дороже моего дома), но поверх нее был надет наш алый корсет-бюстгальтер.

Я подвела ее к зеркалу.

Элеонора подняла глаза. И застыла.

Магия кроя и китового уса сделала свое дело. Талия, затянутая шнуровкой, стала осиной. Грудь поднялась и оформилась в тот самый силуэт, который заставляет мужчин писать стихи и завещания.

Маска надменности на лице Элеоноры дала трещину. Она повернулась боком. Потом другим. Провела рукой по талии.

Огоньки в ее рыжих волосах вспыхнули ярче, но теперь это был не огонь ярости, а огонь… восторга.

Она понимала: в этом белье она выглядит богиней. Это было оружие. Оружие против холодности Графа. Против его равнодушия.

— Сколько? — спросила она тихо, не отрываясь от зеркала.

— Для вас — пять золотых, — назвала я цену, взятую с потолка. Это было грабительство.

Элеонора даже не моргнула. Она щелкнула пальцами, и в ее руке материализовался тяжелый бархатный кошель.

Она небрежно бросила его на пол, к моим ногам.

— Забирай.

Я не гордая. Я наклонилась и подняла деньги.

— Забавная тряпка, — сказала Элеонора, возвращая себе высокомерный вид, пока Жак упаковывал комплект. — Возьму, чтобы пугать служанок. Или пол протереть. Ткань как раз годится.

Она выхватила сверток у Жака так быстро, словно боялась, что я передумаю.

— Но не обольщайся, милочка, — она подошла ко мне вплотную. Жар стал невыносимым. Я чувствовала запах паленых волос. — Ты — выскочка. Грязь. Александр поиграет в благотворительность и бросит тебя. Он всегда возвращается к равным.

Она наклонилась к моему уху.

— А если ты встанешь у меня на пути… я тебя сожгу. И никакой лед тебя не спасет.

Она развернулась и выплыла из подвала, оставив за собой шлейф дорогих духов и запаха гари.

— Ушла… — выдохнул Жак, сползая по стенке. — Она купила!

Я взвесила кошель в руке. Тяжелый.

— Купила, — кивнула я. — Но, кажется, оставила чаевые.

Я подошла к манекену, с которого мы сняли комплект. Солома в том месте, где касалась рука Элеоноры, почернела и слабо тлела. Тонкая струйка дыма поднималась к потолку.

— Жак, проверь ткань, — сказала я, чувствуя неприятный холодок в животе. — У меня плохое предчувствие. Эта дама не умеет проигрывать.