Глава 4

• 18 октября в 23:21

Сладкая вата липла к пальцам, скатываясь в шарики. Рэм отрывал длинные розовые нити от сахарного облака Француза, и погружал в рот, с наслаждением зажмуриваясь: так сладко, что сразу хочется пить. Рэм запивал вату фантой, множа сладость во рту, и пить начинало хотеться ещё сильнее. Его всё устраивало.

— Пошлите туда, — Скрипач указал на единственный работающий в парке аттракцион — колесо обозрения. Другие пока были закрыты — ещё не сезон.

Рэм же косился на сцену, где с минуту на минуту должен был появиться Синцов, поздравляющий горожан с праздником. Там же группировались телевизионщики — Сергея Александровича по ящику показывали в два раза чаще, чем мэра. Папина милицейская машина была припаркована там же, недалеко от сцены.

Рэм пытался сообразить, как оправдаться: если скажет, что хочет послушать скучное и казённое выступление местного коммерса, ему ведь опять повторят: «Чё, влюбился?». Но они же шутят, правильно? Они ведь не могут всерьёз думать, что он влюбился?

Но когда Рэм смотрел на Синцова, то не понимал, почему не влюбились все остальные. Хотя, наверное, кто-то точно. Как минимум, его жена. Но ещё он думал, что многие девчонки — тоже, потому что Даша мельком однажды говорила об этом, когда ещё сама училась в школе (и он тоже приходил на всякие мероприятия к старшеклассникам).

— Папа просил помочь там, — промямлил Рэм, кивая на машину.

— С чем? — хмыкнул Француз. — Охранять Синцова?

— Пока не знаю, с чем, — нахмурился Рэм. — Подойду — узнаю.

— Ну, иди, узнай, — кивнул Француз, и они оба со Скрипачом остановились посреди парка. Один вату кусает, второй арахис в шоколаде жрёт.

Рэм с недоумением переспросил:

— Вы будете тут стоять?

— Ну, да, может, нихера и не надо, пойдём на колесо тогда.

Он сглотнул, почувствовав себя заложником собственных друзей.

— Я не хочу, — проговорил с раздражением. — Я высоты боюсь.

Скрипач прыснул:

— С каких пор?

— Да, мы же уже катались.

— А я всё это время боялся, — с вызовом ответил Рэм. — Идите без меня.

Француз с подозрением прошелся глазами по нему — от лица до грязных носков кед и обратно, — затем сказал:

— Что ж… ладно.

Неприятно сказал, так, будто они поссорились. Рэм, передернув плечами, пошел в сторону — к батиной машине.

А поравнявшись, удивил своим присутствием и его. Тот даже спросил:

— Чё не с пацанами?

А ему эти пацаны вообще-то даже не нравятся.

— Да просто… Послушать хочу.

Отец хмыкнул. Что ж все такие подозрительные сегодня?

Закулисья в парке Гагарина нет, поэтому Рэм начал искать глазами Синцова на скамейках, дорожках, между деревьями — и нашел. Кто-то из телевизионщиков брал у него интервью, а он что-то сосредоточенно объяснял. Красивый.

Он был не такой, как другие в его деле — без золотых колец на пальцах и малиновых пиджаков. Напоминал печального интеллигента, всегда одетого с иголочки — галстук, рубашка, приталенный пиджак. Стройный, даже щуплый, и невысокого роста — Рэм был с ним примерно одного, но если удавалось постоять близко-близко, то пытался примериться поточнее: если целоваться, ему нужно будет наклониться? Кажется, совсем чуть-чуть. И представлял всегда, как положит ладонь на его щеку, запуская кончики пальцев в чуть вьющиеся волосы, всегда уложенные как у Джуда Лоу в «Гаттаке».

А ещё Сергей Александрович был мягкий, спокойный, вежливый, с тихим голосом, и поэтому все про него спрашивали: «Почему Синцова ещё не убили?». В «батя крышует» Рэм не верил. Отец ему не личная охрана — как можно крышевать настолько?

Когда человек с телеканала отстал от Синцова, тут же подоспел какой-то журналист с фотоаппаратом, попросил «снимок со всей семьей». Тогда-то Рэм и заметил, что Синцов-младший ошивается неподалеку вместе с матерью. Но на слова «со всей семьей» они реагируют, как собачки Павлова — тут же подтягиваются к мужу и отцу. Синцов приобнимает свою жену за талию — такую же миниатюрную, интеллигентную и стройную, как он сам, словом, красотку, — и своего бледного сына с трупно-голубыми глазами. Последнего Рэм красивым не считал, но девчонки по Елисею сохли — особенно младшеклассницы.

Это не вся семья. В Америке у Синцова училась дочь, взрослая, старше Даши. Полина. Рэм всё время пытался подсчитать, как это так: Сергею Александровичу ровно сорок, дочь старше двадцати, когда всё это случилось? Потом папа рассказал, что Синцов женился в восемнадцать. Мама говорила про это: «Пахнет залётом», а батя настаивал: «Всерьёз женился». Это Рэма не радовало — ну, ещё в те времена, когда он не знал всей правды. Теперь уже всё равно — залёт или нет, — но был бы интересней штрих к портрету.

Жаль, что он, скорее всего, никогда не узнает наверняка. Впрочем, он так думал о многом, и кое-что всё-таки узнал.

Теперь и сам не рад.

Когда фоторепортеры нащелкались, Елисей первым отделился от семьи и отошел в сторону. Увидев Рэма, наблюдающего за ними со стороны, прошелся взглядом, совсем как Француз, от макушки до носков, но ничего не сказал. Будто бы хмыкнул в сторону.

Затем отошел и Синцов, что-то нашептав своей жене. Двинулся прямо на Рэма, у того аж ладони вспотели и, проходя мимо, хлопнул того по плечу (у Рэма сбилось дыхание — господи, почти обморок).

— Привет, Макар, — и улыбнулся.

Рэм застыл на месте, ничего не ответив. Не сообразил, не догадался. Спохватившись, резко обернулся через плечо, а Синцов уже далеко, у отцовской тачки. Руки жмут друг другу.

Поговорив, снова разошлись — Синцов к сцене, а отец — к Рэму. Он аж снова сжался от напряжения: скажет что-то про Сергея?..

— Хочешь к Синцовым после гуляний на продолжение банкета?

Макар глупо поморгал:

— Я?

Будто Синцов с батей мог договариваться именно об этом: лично Макара заказать на продолжение. Батя так и посмотрел на него: мол, дурак что ли?

— Мы. Ты, мать, я, Дашка, если захочет, ещё там кто-то будет, семья Быструхина вроде, Греченко… — он рассеянно посмотрел по сторонам, выискивая в толпе всех этих людей. Снова глянув на Рэма, почти великодушно уточнил: — Ну, тебе не обязательно, если что. Я знаю, ты с этим не дружишь, — и на Елисея кивнул.

— Я хочу, — быстро выпалил Рэм.

— Уверен?

— Да.

— Ну, смотри, — и тоже хлопнул по плечу, возвращаясь к машине.

У Рэма от предвкушения аж в кончиках пальцев закололо. Из колонок, с привязанными к ним воздушными шариками, заиграла торжественная музыка, и он повернулся к сцене, ожидая появление Сергея. И он появился — с высоты отчего-то ещё красивей. Поздравил всех с днём города, начал рассказывать, как много сделал для этого захолустья мэр, нахваливать его несуществующие заслуги (про Брюхина, мэра, иначе, как «вор» в народе не говорили), и между строк добавлять про свой завод по изготовлению тротуарной плитки, которой, естественно, устелили весь город (и теперь, когда едешь на велике, его постоянно трёсет, и в голове — дыр-дыр-дыр, как по худшему асфальту). В общем, здорово, что всё так славно и красиво — в конце все похлопали, а Рэм громче всех, как главный фанат всего, что скажет Синцов. Он и не слушал обычно. Какая разница? Главное: смотреть и наслаждаться. Тут ещё и все мысли в его скором посещении особняка Синцовых — он там уже был, но давно, в детстве, когда ещё не понимал, что Сергей Александрович — мужчина мечты. Теперь зайдёт в этот дом совсем другим человеком.

Правда, придётся объясниться перед пацанами.

И с этой необходимостью он сталкивается, едва Синцов заканчивается речь.

— Ну чё, на базу пойдешь? — это Скрипач спросил, подловив его за сценой (где Рэм надеялся подловить Сергея, чтобы он ещё раз потрогал плечо и сказал: «Привет, Макар»).

— У нас тут… семейное мероприятие, — проговорил в ответ.

— В честь чего?

— Ну… к Синцовым пойдем, — всё равно, что признаться, что ты филолог. Также в горле застревает.

— Нафига?

— Ну, там отмечание какое-то… — мямлил Рэм. — И вообще… он друг отца. Чисто… семьями типа.

— А ты там че, обязан быть? — недоумевал Илюха. — Тебе это нахера?

— Отец попросил быть, — соврал Рэм.

— Господи, — и глаза закатил.

Потом развернулся и ушел, видимо, чтобы передать это всё Французу. Рэм смотрел им вслед и не понимал, почему он не чувствует себя предателем, никого не предавая? Он же просто… влюблен. Они тоже ведут себя глупо, когда влюблены, и ходят как хвостики за девчонками, с которыми у них нет шансов. Как Скрипач за Дашей — никто ж не смеется. А Рэм даже у сцены постоять не может и в гости сходить — так, чтоб никто не обиделся.

Бесит.

Елисей, неожиданно выйдя из-за спины, спросил, растягивая улыбку:

— А ты что, к нам пожалуешь?

— Тип того.

Тот улыбнулся ещё шире:

— Будет весело.

Что-то Рэма не радовало, когда такое говорит Елисей. Рожа у него… красивая, но больно маньячная. Гомес Аддамс в молодости, блин.

Но после того, как Француз и Скрипач вот так глупо ушли от него, Рэм снова начинал подумывать: не завести ли ему друзей из круга… получше? Нужно будет пораскинуть мозгами.