Глава 33

Маша

— Это я, Маш... — шепчет голос, и я узнаю его обладательницу. Только она мне больше не подруга.

— Зачем пришла, Алина? — спрашиваю равнодушно.

— Я... Я хотела... — она всхлипывает, ее голос дрожит, — я хочу извиниться, Маша. Мне так плохо... И стыдно...

— Тебе точно нужно мое прощение? Разве ты не понимала, что делаешь?

— Я не знала... Не понимала...

— Перестань, — обрываю бывшую подругу, — или ты не догадывалась, за что тебе платят?

— О чем ты, Маш? — спрашивает непонимающе. Или делает вид, что не понимает.

— Какое задание ты получила, Алина? — терпеливо уточняю. Вот здесь мне действительно интересно, насколько извращенная фантазия у Милки. Алька молчит, это молчание слишком гнетущее для нас обеих.

— Или говори, или уходи, — не выдерживаю я. Аля шумно сглатывает.

— Задание было... — скорее догадываюсь чем слышу, — предать...

— Меня?

— Да...

— Примерно что-то такое я и ожидала услышать, — киваю, зачем-то поправляя повязку. — У тебя все вышло просто отлично, я тобой горжусь.

— Маша, пожалуйста, — она горько всхлипывает. Чересчур горько как на мой взгляд. — Я осознаю и раскаиваюсь.

— Ты могла не приходить. Мне не нужны твои извинения, — говорю честно.

— Зачем ты так? — она уже рыдает навзрыд. — Я ведь искренняя с тобой.

— А может ты просто надеешься, что я вытяну тебя из дерьма, в которое ты сама себя загнала? — спрашиваю прямо.

Севка рассказывал, что Алина стала изгоем не только в классе, а и во всем лицее. Ее демонстративно игнорируют, с ней никто не общается, даже ауты.

— Ты не можешь меня бросить, Маша, — шепчет Алина, давясь слезами.

— Я уже это сделала, — отвечаю бывшей подруге. — Можешь не верить, но я на тебя не злюсь. Ты просто сыграла свою роль. Откажись ты, Милена нашла бы кого-то другого. У нее была цель разлучить нас с Никитой, и у нее все получилось. Но если бы ты отказалась, я бы могла продолжать считать тебя своей подругой.

— Прости меня, прости, — Алина рыдает в голос, но меня это совсем не трогает.

Я не играю. Мне в самом деле все равно. Милена в любом случае нашла бы способ вынести на общий суд историю моей мамы. И наш финал с Никитой все равно был бы именно такой.

— Уходи, Алин, я устала, — прошу, но она вдруг хватает меня за руку.

— Ладно, я уйду. Только отдай его мне, — и добавляет вымученно: — Пожалуйста.

— Кого? — отдергиваю руку и удивленно поворачиваю голову.

— Макса. Каменского.

— Как я могу его отдать? Он же не вещь. И он мне не принадлежит.

— Ты привязала его к себе, он в тебя влюблен без памяти.

А вот здесь мне стыдно. Знаю, что Алька права, Макс сам это сказал. И даже чувствую себя виноватой, как будто силой его удерживаю.

— Но я его не держу, Аля.

— Держишь. Скажи, что ты с ними такое делаешь со всеми? С Максом, Севкой, Лешкой. С Никитой...

При упоминании Топольского сердце отзывается тупой болью. Отворачиваюсь от бывшей подруги, словно могу ее видеть через повязку.

— Я ни с кем ничего не делаю, Алина. И никого не держу. Если Макс тебя не любит, его никто не заставит быть с тобой. Перестань везде искать виноватых, посмотри на себя со стороны.

— Это именно тот совет, который я хотела от тебя услышать, — холодно произносит Аля, и я слышу скрип отодвигаемого стула.

— А ты у меня никаких советов не просила, — отвечаю ей после небольшой паузы и понимаю, что говорю в пустоту. Алины в палате уже нет.

***

Через две недели мне разрешают ненадолго снять повязку, и я даже вижу себя в зеркале. Правда, вместо лица у меня расплывчатое пятно, но мой лечащий врач уверяет, что все идет хорошо. Если так пойдет дальше, я снова смогу носить очки или линзы пока полностью не восстановлюсь для операции.

Встаю с кровати, надеваю халат и выхожу в коридор. Думала, придется идти наощупь, но очертания предметов позволяют более-менее ориентироваться. Единственное, приходится спрашивать номер палаты, цифры я тоже не различаю.

Он лежит в отдельной палате, как и я, поэтому здесь перепутать я не боюсь. Мне и не дают. Только открываю дверь, сразу слышу взволнованное:

— Машенька! Тебе уже разрешили вставать? — Топольский отставляет в сторону ноутбук.

Мама говорила, что Андрей начал работать как только смог сидеть в кровати. Это мне не светят ни ноут, ни смартфон в ближайшее время.

— Да, мне можно даже гулять, — подхожу ближе, он подсовывает мне стул.

— Я так рад тебя видеть!

И я рада. А еще я рада, что не вижу его лица, иначе мое сердце точно не выдержало бы смотреть в глаза мужчины, на которого похож Никита. Уж лучше так.

Ему тоже тяжело смотреть мне в глаза. Мама говорила.

Мнусь от того, что не могу решить, как к нему обращаться. По имени неловко, отчества его я не знаю. Но Топольский ловит мои руки и крепко сжимает.

— Не знаешь, как меня называть?

Молча качаю головой.

— Тогда пусть будет Андрей. Я не жду, что ты будешь говорить мне «папа», — в его голосе сквозит горечь, но не я этому причиной. Топольский тяжело переживает разлуку с сыном. И я полностью разделяю его чувства.

— Я рада, что вы не мой папа, Андрей, — отвечаю честно.

— И я, Маша, — он сдавливает руки так, что я охаю. Спохватывается. — Прости, детка! Маш, я... Представляю, что ты обо мне думаешь. Но клянусь, твоя мама не пожалеет, что согласилась выйти за меня замуж.

Я все знаю, все. И что Топольский ради брака с мамой пошел против семьи. И что развод его фактически разорил, но при этом Андрей упорно требует позволить ему оплатить мою операцию. Поэтому мама и согласилась на помощь Шведова, слишком дорого стоит реабилитация.

— Андрей, — зову его тихо, — вы слышали что-нибудь о Никите?

— Они уже улетели, Маша. В Лондон.

— Он больше не приходил?

— Нет. Ник считает, что я его предал, — голос Андрея звучит хрипло, ему тяжело справится с эмоциями. — Твоя мама считает, мне сейчас не стоило заводиться с разводом. Может, она права, но я устал. Я так долго считал себя мерзавцем и ублюдком, жил только для Никиты. Ради него, ради семьи. Больше не хочу. Никита хороший парень, он остынет и поймет. А потерять твою маму я не могу, я ее люблю.

И это я знаю. А еще, что Катя, бывшая жена Топольского, уехала потому что боится его гнева.

— Никита меня тоже считает виноватой, — говорю негромко, стараясь не выпускать наружу ту боль, которая живет у меня внутри. Топольскому хватает своей.

— Не знаю, где я его упустил, — качает головой Андрей. — Мне казалось, я все делаю правильно, а он все равно вырос эгоистом. Черт вас разберет, как вас нужно растить. Думал, вернее всего личным примером.

Он так делится со мной, как будто я взрослая и знаю, как правильно воспитывать детей.

— Я так ждал, когда ты придешь, Маша, — голос Топольского снова срывается, — столько речей заготовил. А ты пришла, и у меня все разом из головы вылетело.

Хочу возразить, но он не дает, снова сильно сдавливает руки.

— Прости меня, детка. За все прости. Я должен был их остановить. Должен был вмешаться.

Очень странно это обсуждать с мужчиной, которого я почти не знаю.

— Вы не у меня должны просить прощения, Андрей, — неловко пытаюсь высвободить руки и улыбнуться. — Если бы вы вмешались, я бы не родилась.

— Я рад, что ты родилась, Машенька, — серьезно говорит Топольский. — Правда.