Глава 2.

Глава 2

Проснулась она от звука, который точно не принадлежал XXI веку: деревянное скрип-хлоп — и чей-то бодрый немецкий говор, вплетённый в запах печи и дымка.

Веки поднялись неохотно.

Балка над головой была всё той же, потемневшей от времени, а за окном кто-то ругался на чистом швабском, так что даже без слов стало ясно — день начался.

Ирина села, вздохнула и попыталась собрать мозги в кучку.

Телефон не включался. Часы показывали что-то вроде “—:—”.

Сумка стояла рядом, как надёжный пёс, переживший эвакуацию хозяина.

— Так, — сказала Ирина себе, — анализ ситуации.

Она. Комната. Женщина, зовущая её “Грета”. Век… судя по интерьеру, ну никак не двадцать первый.

Откуда дрова? — мелькнула дурацкая мысль, и в ту же секунду она поняла: тут всё из дров.

---

Вошла та же женщина — аккуратная, с лицом, выучившим заботу наизусть. В руках поднос: миска, хлеб, кружка с чем-то травяным.

— Morgen, Greta, — улыбнулась она. — Wie fühlst du dich?

Ирина выдавила ответ из остатков школьного немецкого:

— Gut… danke… — голос прозвучал чужим.

Женщина обрадовалась, поставила поднос и закивала:

— Gut! Du musst essen. Der Doktor kommt später. Надо поесть. Доктор придёт позже.

Доктор. Прекрасно. Ещё один стресс-тест для современного человека.

Хлеб оказался тяжёлым, плотным, почти кислым, от миски пахло укропом и какой-то странной крупой. Ирина попробовала — и вдруг захотела заплакать. Не от вкуса, а от времени: всё настоящее, ощутимое, без упаковки и дат производства.

— Wo bin ich? — рискнула она спросить.

— In Lindheim, — ответила женщина. — Городок Линдхайм, на дороге к Аугсбургу.

Ирина выдохнула. Германия. Значит, не ошиблась. Остальное — вторично.

---

Доктор пришёл ближе к полудню.

На пороге появился мужчина лет пятидесяти, в тёмном камзоле, с кожаным чемоданом и осмотрительно-сдержанным лицом.

— Frau Braun? — уточнил он, заходя.

— Ja, — кивнула женщина с подносом, — sie ist wach. Она очнулась.

Доктор подошёл, приложил ладонь к лбу Ирины, осмотрел зрачки, буркнул что-то вроде “keine Fieber”. Потом достал из сумки металлическое зеркальце — и в нём Ирина впервые увидела своё новое лицо.

Молодое, бледное, с густыми русыми волосами, собранными под чепец. Черты — мягкие, почти кукольные, но взгляд… старше. Её собственный.

— Erinnerst du dich an alles? — спросил доктор, прищурившись. Помнишь всё?

Ирина наугад ответила:

— Nicht ganz. Не совсем.

Он удовлетворённо кивнул, как человек, который ожидал худшего, и ушёл, оставив совет «пить травы и не волноваться».

Как будто это возможно.

---

Ближе к вечеру Ирина рискнула выйти.

Служанка — Ханна — помогла одеться: длинная льняная юбка, корсаж, рубаха, шнуровка. Дышать можно, двигаться — уже не очень.

На улице пахло углём, навозом, хлебом и кожей. Воздух был плотный, тёплый, как старое шерстяное одеяло.

Двор перед домом был замкнут каменной стеной. Справа — дверь, над ней деревянная вывеска с выжженным словом Apotheke.

Ирина застыла. Аптека. Та самая, из снов и брошюр.

— Dein Laden, — гордо сказала Ханна. — Твоя лавка.

— Мой… — эхом повторила Ирина и едва не засмеялась. — Конечно, мой. А долги тоже мои?

Ханна посмотрела с уважением:

— Ja. Да.

— Отлично, — тихо сказала Ирина. — Значит, всё по науке: сначала диагноз, потом лечение.

---

В лавке пахло не хуже, чем в музее старинных аптек.

Деревянные ящики с надписями: Salbei, Thymian, Melisse. На полках — бутыли с мутными настойками, стеклянные банки, ступки, латунные весы. На прилавке — толстая книга, чернильница, перо.

И тишина, густая, как отвар.

Ирина провела пальцем по книге — пыль.

Открыла — аккуратный готический почерк: записи о покупателях, долгах, поставках. Последняя строка: Schulden bei der Gilde – 15 Taler. Долг перед гильдией — пятнадцать талеров.

На полях — короткое: Nachprüfung nächste Woche. Проверка на следующей неделе.

— Прекрасно, — пробормотала Ирина. — Семестр отменяется, зачёт переносится, проверка — на пятницу.

Сумка мягко шлёпнулась рядом на стол, как союзник.

Она вытащила из неё мыло, то самое, с надписью Apotheke, и положила рядом с лавочными брусками. Старые выглядели серо-зелёными, грубыми, пахли чем угодно, кроме чистоты.

А этот — ровный, светлый, гладкий, и в воздухе сразу запахло свежестью.

Ханна вдохнула и заулыбалась.

— Wie sauber! — Как чисто пахнет!

— Вот именно, — сказала Ирина. — Начнём с этого.

---

Ближе к ночи, когда город стих, Ирина сидела у окна и писала в блокноте — единственном предмете, который ещё слушался её руку.

«Факт: тело — не моё. Век — XVII. Язык — вспомнился на уровне “хлеб, вода, спасибо”.

Среда: огонь, травы, люди.

Задача: выжить.

Ресурсы: мозги, сумка, рецепты, руки.

Дополнительные трудности: гильдия, долги, доктор.

Вывод: адаптация или смерть. И мыло — как начало цивилизации.»

За окном медленно гасли огни. Далеко слышался звон церковных колоколов, и где-то в глубине улицы — лай собак и лязг копыт.

Ирина вздохнула.

— Если б знать, сколько тут талеров стоит один аспирин…

И впервые с момента взрыва позволила себе короткий, нервный смех.

Смех был тихий, но живой.

Он пах дымом, травой и будущим.

Ночь выдалась длинной, как очередь в аптеку перед Рождеством.

Ирина спала плохо: то просыпалась от треска поленьев в печи, то слышала, как за стеной кто-то шепчет молитвы, то ловила себя на мысли, что мозг продолжает искать Wi-Fi и пытается обновить календарь.

Под утро в лавке что-то звякнуло.

Ханна с рассветом уже возилась с ключами и ведром.

— Herr Doktor kommt, — предупредила она, и Ирина с трудом поняла: доктор идёт.

— Опять? — устало пробормотала она. — Ну хоть бы кто-нибудь из налоговой не пришёл.

---

Доктор Фогель вошёл без стука — сухой, аккуратный, с сумкой и лицом, которое можно было использовать как меру строгости.

— Frau Braun, — поздоровался он, — ich hoffe, Sie sind besser.

Ирина, чувствуя, что на автомате начинает преподавательским тоном, ответила:

— Danke, ja, ich lebe noch. Спасибо, да, пока жива.

Фогель нахмурился.

— Вы слишком быстро оправляетесь. После такого падения это… необычно.

Она попыталась изобразить слабость, но получилось плохо — внутри уже бурлило раздражение.

— Доктор, — сказала она по-русски, потом спохватилась и перешла на немецкий, — ich brauche Arbeit. Мне нужно работать.

Он моргнул.

— Работать? Но вы вдова аптекаря. Сейчас вашим делом занимается совет.

Ирина сжала губы.

— Mein Geschäft, — твёрдо произнесла она. — Моя лавка.

Врач чуть поднял бровь: то ли удивление, то ли уважение.

— Это решит гильдия. И не факт, что в вашу пользу. Женщинам редко дают право продолжать дело.

— Тогда им стоит привыкать, — сказала Ирина. — Мир же не может вечно пахнуть навозом.

Фогель уставился на неё, потом вдруг усмехнулся.

— Странно вы говорите, фрау Браун. Не как аптекарша.

— А как?

— Как человек, который видит дальше весов и ступки.

Он осмотрел лавку, коснулся банок, втянул носом воздух.

— Новый запах, — заметил он. — Лимон?

Ирина замерла.

— Возможно, вы просто чувствуете чистоту, доктор. Вы ведь давно ею не дышали.

---

После его ухода Ханна принесла свёрток — исписанные листы, обвязанные верёвкой.

— Das ist von Meister Braun, — объяснила она. — От покойного мужа.

Ирина развернула бумаги. На первых страницах — аккуратные рецепты: настои, порошки, отвар из шалфея, рецепт против головной боли — “Wein mit Weidenrinde”.

Но под конец почерк менялся, становился неровным.

“Die Gilde verlangt die Zahlung. Wenn ich не верну, они отберут лавку. Храни Боже Грету.”

Сердце у неё кольнуло. Она вдруг ясно ощутила: кто бы она ни была теперь, эта женщина, Грета, любила своего мужа. А он — её.

И теперь его страхи, долги и запах его чернил — всё это её.

— Ханна, — тихо сказала Ирина, — wer ist die Gilde? Кто эти из гильдии?

— Люди, что решают, кому можно варить и лечить, а кому нельзя, — мрачно ответила та. — Они придут через три дня.

Три дня.

Прекрасно.

---

К полудню лавка ожила.

Первые покупатели заглядывали с любопытством. Старик с тростью, девчонка за настойкой зверобоя, женщина с младенцем.

Ирина продавала осторожно — больше наблюдая, чем говоря. Люди платили монетами, и она мысленно переводила их в современные цены, пытаясь прикинуть, сколько стоит один день жизни.

— Frau Braun, — сказал старик, беря пузырёк, — ваш муж был добр. А вы?

— Ещё не решила, — ответила она. — Но попробую быть точной.

Он кивнул, не поняв шутки, и ушёл.

Когда лавка опустела, Ирина присела у окна.

На столе лежала книга долгов, и рядом — её блокнот, современный, с чистыми листами.

Она написала:

“Первое правило адаптации: выглядеть как будто ты знаешь, что делаешь.

Второе: никто не должен заметить, что ты не из этого века.

Третье: если всё идёт не так — улыбайся. Это всё равно производит эффект.”

---

Вечером она решилась на прогулку.

Город был маленький — улочки, мостовая, вывески ремесленников. Пахло пивом, хлебом, дымом. Люди здоровались осторожно, кто-то крестился, проходя мимо — вдова аптекаря всегда казалась им существом полумагическим.

На площади стоял каменный колодец. Вода в нём отражала закат.

Ирина посмотрела на своё отражение — молодое, с лёгкой усталостью, с глазами, в которых пряталась взрослая женщина из XXI века.

— Ну что, Разумовская, — шепнула она. — Добро пожаловать в семнадцатый век.

В ответ ветер донёс запах — дым, лаванда, лимон.

Она улыбнулась.

Сзади послышались шаги.

— Frau Braun? — голос Фогеля.

— Доктор, вы следите за мной?

— Я наблюдаю, — спокойно ответил он. — Гильдия будет придираться. Если хотите выжить, держитесь ума и меры.

— Меры у меня хватает, — сказала Ирина, — вот только ума, похоже, слишком много для этого века.

— Тогда берегите язык. Он вам нужнее, чем скальпель.

Он слегка поклонился и ушёл.

Ирина смотрела ему вслед и вдруг подумала, что это первый человек здесь, кто говорит с ней по-человечески, а не как с “вдовой аптекаря”.