Глава 9

Глава 9.

Соль, смех и ревность

Утро было домашним до неприличия. Дом включил «кухонную лампу» сам, не дожидаясь просьбы, и упрямо держал её, даже когда солнца под куполом стало два и оба расправили плечи. Воздух пах горячим хлебом и травой, а из ванной тонкими струями вились облачка пара — будто дом варил для всех суп из тишины.

— Кто храпел? — невинно спросила Алла, выходя с полотенцем на голове и глянув на Татьяну слишком честными глазами.

— Дом, — отрезала Лина. — Он вчера радовался.

— Дом мурлыкал, — уточнила Яна. — Я записала в каталог звуков: «мурлыканье — доместик, тип редкий».

Нина вышла следом, виновато жмурясь:

— Это я стучала зубами. От счастья.

— От счастья — стучат ложками, — рассудила Олеся. — Но пусть будет и так.

Татьяна смеялась краем губ. Ночь прошла ровно: ни снов про аукцион, ни ледяных провалов под рёбрами. Только раз, совсем перед рассветом, она проснулась от тихого шёпота воды в «зеркальнике»: там, где вчера её ладонь оставила обещание помнить. Шёпот был без слов, как детская песня, — и этого хватило.

— План, — объявила она. — Утром — вода для расслабления, днём — дом и ремесло, вечером — круг у галереи. Сегодня добавим смеха официально: расписание смеха — после полдника.

— Где расписание смеха? — деловито спросила Лина.

— Везде, — сказал дом и положил на стол тонкую световую ленту, на которой вместо слов шли смешные пиктограммы: кружка с «ха-ха», хлеб с «хи-хи» и тарелка с «хохо», откуда дымок поднимался как «ахах».

— Запишу в протокол, — покорно сказала Полина и тоже рассмеялась. — Никогда не думала, что смех можно дозировать.

— Можно, — уверила её Алла. — У меня целая аптечка.

На завтрак дом попытался сделать «блины». Так он понял слово «тонкие лепёшки, но более тонкие». В результате на стол лёг стопкой десяток идеально круглых прозрачных дисков, пахнущих… морем и чуть-чуть лимоном.

— Красиво, — сказала Яна, подцепляя один пальцем. — Это пластинки, на которых записан наш смех?

— Это блины, — гордо показал дом пиктограмму: круг, пар, улыбка.

— Едим, — велела Татьяна.

Блины оказались упруго-желейными и неожиданно вкусными. Если их намазывать «сыроморью», они шуршали, как лёгкая бумага, и таяли, как снег. Алла за третьим «блином» призналась, что больше не будет ругаться на слово «здоровое питание», если оно вот такое.

— Тань, — Нина села ближе и всё-таки выдохнула: — Я вчера сказа́ла «нет», а внутри чувствовала «да». Страшно?

— Нормально, — ответила Татьяна. — «Да» — это не всегда согласие, иногда это «да, я боюсь». Мы сказали «нет» вслух — и это главное.

— Я потом долго дрожала, — шепнула Нина. — Но это было… как после сцены. Когда всё получилось.

— Вот, — подала голос Алла, — официальное заявление: женщина умеет дрожать от победы. Засвидетельствуйте.

Дом на всякий случай показал пиктограмму «победа» — маленький флажок с мягкими краями. Все дружно хмыкнули: «мягкая победа — это по-нашему».

Вода приняла их как родных. Мембраны легли, как ладони на плечи, и Татьяна снова услышала: на вдохе — «Та», на выдохе — «я-на». Детская игра воды продолжалась. Она не сказала об этом вслух — пусть будет её секрет. Хотя Элиан, присевший на край камня, смотрел так, будто и без слов слышал.

— Давай на спину, — попросила Нина. — Мне нравится смотреть на купол. Он как гигантский глаз, который не страшно.

— Ты странная, — честно сказала Олеся. — Мне от глаз обычно не по себе. А этот… — она тоже перевернулась, и в голосе её проскользнула непривычная мягкость, — как лампа на кухне.

Рион плыл рядом, не навязываясь: поправлял позиции, следил, чтобы никто не ушёл туда, где глубина. Он был в воде как дома, и Татьяна отметила про себя: мир устроен справедливо — кто-то камень, кто-то воздух, кто-то огонь, кто-то вода. Хорошо бы не перепутать, кто ты.

— Твоя спина не должна держать всё, — тихо сказал он, когда она остановилась у бортика. — Для этого есть мы.

— Моя спина привыкла, — так же тихо ответила она. — Но я тренировалась. Могу расслабить. На две минуты.

— На три, — поправил он. — И ешь больше. Ты худеешь, когда держишь круг.

— Я красивая, когда командую, — напомнила Татьяна. — И когда ем — наверное, тоже.

— Всегда, — сказал Рион и нырнул, отрезав тему.

У кромки воды стоял Каэль. Без мембраны. Просто стоял — как огонь, который не тушат дождём. Он не любил воду и она отвечала взаимностью, но его присутствие делало берег твёрдым, а воздух — чётким.

— Зачем ты здесь? — спросила Татьяна, выжимая волосы у бортика.

— Чтобы ты не решила, что можешь тонуть, — бросил он. — У тебя теперь есть привычка выживать. Я проверяю, чтобы она не перешла в зависимость.

— Я не зависимая, — возразила Татьяна.

— Посмотрим, — усмехнулся он, — когда рядом с тобой будут те, кто тебя тоже тянут. Ты или отдашься течению… — он взглянул в сторону Риона, — … или начнёшь летать… — взгляд скользнул к Элиану, — … или загоришься слишком быстро.

— Вы сейчас спорите на мне? — подняла бровь Татьяна.

— Мы спорим о том, как ты умеешь спорить, — вмешался Элиан. Он всё-таки спустился на камень и положил ладонь в воду — легчайшее касание. Вода ответила едва заметной рябью. — И да, ты красива, когда командуешь. Но ещё красивее — когда смеёшься.

— Я запишу, — хмыкнула Татьяна и выбралась из воды. — В протокол.

После воды — ремесло. Дом уступил зал под мастерские: из стены выдвинулись низкие столы, появились гибкие лотки для инструментов, полы стали шершавее — чтобы ничего не уезжало, как мыло. Саира прислала двух «тихих мастеров» — женщин, что учили дом слушать руки. Они принесли волокна «морской травы» — прозрачные нити, во влажном виде похожие на стеклянные волосы, а высыхая, становившиеся прочнее кожаных ремней.

— Из этого плетут сети для света, — объяснила одна — Мио, с медовыми глазами. — И крепления для гребней, чтобы те не ломали волосы. Движение — мягкое. Вот так… — она провела пальцами, и нити сами легли в узор, как вода в русло.

— Я хочу, — сказала Нина серьёзно, будто просила скрипку. — Научите.

— Я — тоже, — Алла уже склонилась над волокном. — У меня пальцы нервные — им надо дело.

— А мне — можно что-то тупое, — попросила Яна. — Чтобы не думать. Я буду крутить… что-нибудь.

— Крутить — тоже искусство, — успокоила её Лина. — Я буду рядом.

Татьяна встала к отдельному столу. Дом мягко подсветил поверхность. Она взяла пучок нитей, попробовала, как они слушаются. Нити смирно легли в ладони. И тут дом выдал пиктограмму «нож».

— Вот, — сухо сказал Каэль, возникнув как тень. — Нож — мой.

— Нож — общий, — поправила Татьяна. — А ты — выдаёшь урок.

Он подвинулся ближе — настолько близко, что воздух слишком нагрелся. Взял её ладонь — не крепко, но так, что нож в пальцах вдруг лег «как перо», как утром учил Элиан Нину.

— Не дави, — сказал Каэль. — Скользи.

— Я умею скользить, — отозвалась она. — Особенно по острым темам.

— Попробуй по этой, — он наклонился, дыхание коснулось её виска. — Вдоль волокна. Смотри.

Лезвие чуть «поцеловало» нить — и та не порвалась, а разделилась, как мягкая трава. Татьяна повторила — и почувствовала: правильно. Под пальцами было что-то вроде тихой музыки. Нож пел.

— Ага, — сказал Каэль. — Ты слышишь.

— Я слушаю, — уточнила она. — Как и ты. — И добавила, уже едва слышно: — Не жги.

— Не буду, — так же тихо ответил он. — Пока ты смеёшься.

С другого края стола появился Рион, положил на стол тяжёлую, тёплую плиту — «камень-дышатель». На него удобно было ставить горячее, но сейчас он предложил его как пресс — чтобы уже сплетённые части ложились ровнее.

— Тяжёлое — держит форму, — сказал он. — Ты можешь положить сюда, если устала держать.

— Я не люблю класть, — возразила Татьяна. — Но иногда это… приятно. — Она аккуратно сдвинула часть узора под камень. — На минуту.

— На две, — поправил Рион, и где-то за спиной, как тень, усмехнулся Каэль: «на три».

Элиан не спорил. Он принёс тонкие каменные «иглы», которыми удобно было подцеплять нити, не рвя их, и просто молча положил рядом. Татьяна глазами сказала «спасибо» — он теми же глазами ответил «пожалуйста». Простая торговля взглядами.

— Я ревную, — неожиданно сказал Каэль, не отрываясь от узора. — К ножам, к воде, к воздуху, к этим нитям. Ко всему, что ты держишь, кроме нас.

— Это мимо, — ответила Татьяна. — Я держу вас тоже. Просто руки не на всех сразу хватает.

— Хватает, — влезла Алла, не поднимая головы. — Я наблюдаю. Спокойно, эстетично.

— Будь эстетична тихо, — попросила Лина.

— Тихо — это не ко мне, — призналась Алла. — Но буду стараться.

После ремесла — смех по расписанию. Он случился сам, когда Яна попыталась «слепить» из волокон кошку, и кошка вышла как жираф. Дом назвал это «экспериментальной флорой» и предложил горшок. Алла учила нити «держать настроение», и они в ответ завились в завитушку в форме вопросительного знака.

— У вас тут магия без магии, — сказала Олеся. — Я ещё вчера не верила.

— Это не магия, — возразил Элиан. — Это привычка мира отвечать вместо сопротивляться.

— Мир вежливый, — фыркнула Олеся. — Вежливость — самый хитрый обман. Вчера Татьяна так сказала.

— И вчера это было про чужих, — вступилась Татьяна. — А здесь — про свой дом.

Смех стих сам. На миг стало тихо, как в церкви, куда заходишь «подышать тишиной». У Татьяны вспыхнула память — не резкая, просто яркая: Земля, осень, автобусный дождь на окне, кухня, где дочь шепчет стихи, и её собственное «держи, держи, держи». Она моргнула, оставив память там, где ей место: в кармане души.

— Тань… — окликнула Лина мягко, — ты где?

— Домой, — отозвалась Татьяна. — Здесь. Всё хорошо.

Вечером — круг у галереи. Купол горел мягким, как лампа у изголовья, светом. Океан рассказывал длинные истории — те, где герои, как вода, не устают возвращаться. Женщины расселись по ступеням, кто-то на пол — ближе к тёплому камню, кто-то на лавки — ближе к воздуху.

— У нас сегодня новая практика, — объявила Татьяна. — Танец. Без акробатики. Без «прижмись». Сначала — с собой, потом — с домом, потом — если захочется — с кем-то из… — она повела рукой в сторону троицы, — сопровождающих.