Глава 17. Аня
Я стояла на балконе, оставив Тима и Наташу наедине.
Не могла видеть его.. беспомощного, напуганного. Ушла.
Утром Тим написал, что не придет — появились срочные дела. Но Наташа не сдалась. Она дозвонилась до его помощницы, сыграла роль заботливой жены, которая готовит сюрприз… Наташа сказала, что всё уладила. Не знаю, как именно.
Но он пришёл.
И я смогла. Я сделала это.
Рука потянулась за сигаретой.
Не курила уже два года. Бросила.
Но вчера купила пачку. И теперь в ней осталось всего одна сигарета — последняя.
Тим.
Глаза защипало, я почувствовала подступающие слёзы — это всё дым. Лишь дым.
Белый клуб вырывался из легких резкими, нервными толчками, когда за спиной раздались мягкие шаги.
— Ты умница, — ласково сказала Наташа, по-сестрински коснувшись моего плеча.
Я поглубже затянулась, вдыхая отравляющий воздух. Иссушающий, прогорклый, такой необходимый сейчас.
— Он ещё там? — голос прозвучал странно мягко, будто я спрашивала о любимом человеке.
— Прикован к трубе. Отпущу его позже, когда усмирится.
Я протянула Наташе телефон Тима — стащила его в самом начале, для подстраховки. Он даже не заметил.
На экране высветилось сообщение от какого-то Павлика:
“Шухер. Мы ушли”
Наташа равнодушно заблокировала его и отложила на подоконник.
— Тим всё подписал. Когда поступят деньги после развода, я пришлю твою долю.
— Наташ, кстати об этом... — я сделала глубокую затяжку, чувствуя, как трясутся руки.
— Что? Ты хочешь больше?… — растерянно начала она.
— Нет, — выдохнула я дым. — Я не возьму деньги.
— Но твой брат... Ты же только ради него на это пошла...
— Нам наследство оставили. Долги закроем. — я выпустила дым в небо, провожая его взглядом.
— Это, конечно, хорошо, — Наташа нахмурилась, всё ещё не понимая, почему я отказываюсь от денег. Ведь даже если появилось наследство, дополнительные деньги никому никогда не помешают. — Но ты выполнила свою работу и…
— Это не работа.
— Тогда что?
— Жалкая попытка сказать "прости".
— Что? — голос Наташи стал выше. — Что ты хочешь сказать?
Я раздавила сигарету в переполненной пепельнице, где уже лежала горка искореженных фильтров.
— Я должна признаться. Давно должна была. — голос дрожал.
Наташа побледнела.
— Это о пожаре, в котором погиб Саша.
Наташа вцепилась в перила, её пальцы побелели от напряжения. В глазах — знакомая боль, та самая, что я видела каждый раз, когда упоминалось его имя.
— Я слушаю, — прошептала она.
— Семь лет назад я ненавидела весь мир. Отец только что ушёл. Оставил на столе лишь эту...
Я покрутила в пальцах зажигалку отца, которую вынула из кармана Тима, пока он был в душе.
— ...эту безделушку.
Зажигалка дрожала в моих пальцах. Я видела, как Наташа смотрит на неё, как её дыхание становится прерывистым, как в глазах медленно вспыхивает понимание — страшное, неотвратимое.
— Я чувствовала себя выброшенной. Как мусор. — Голос сорвался на хрип. — Это не оправдание. Нет.
Наташа слушала, не двигаясь. Её взгляд был направлен куда-то сквозь меня, в прошлое, в тот самый день.
— После школы... мы с братом пришли к маме на работу. Она была там уборщицей. — Я сдавила виски ладонями, чувствуя, как воспоминания накатывают волной. — Мы забились в кладовку с вёдрами... как всегда...
Горло сжалось так, что каждое слово давалось с трудом. Но я продолжала, вытаскивая наружу эту гниющую рану.
— Я знаю, это была глупость... Но тогда... Я подожгла бумажные салфетки. — Руки вдруг сами собой сжались в кулаки. — Огонь... он вспыхнул мгновенно. Я дёрнулась, и горящие салфетки упали... Там было столько всего... Всё загорелось...
Наташа застыла. Лицо — каменная маска. Но глаза... наполненные бездонной болью, выдавали бурю внутри. В них отражалась вся нелепость судьбы: один детский проступок, перечеркнувший столько жизней.
Её пальцы медленно сжали мои, и в этом жесте было что-то невыносимое — не прощение, но и не отторжение. Просто понимание того, как хрупок этот мир, как легко он рассыпается на осколки.
— Мы бросились искать маму... разбежались в разные стороны. — Слёзы текли по лицу, но я даже не пыталась их смахнуть. — Крики... дым... Я потеряла их... Помню только его... Пожарного. Он вынес меня... потом вернулся за братом...
Ноги подкосились. Я рухнула на колени, вцепившись в её руки.
— Я не думала... Не хотела... — Шёпотом, почти беззвучно. — Прости...
Лбом прижалась к её ладоням, чувствуя, как слёзы капают на её пальцы. Я не просила прощения — просто молила, чтобы она не возненавидела меня окончательно. На большее не смела надеяться.
— Ты... — её голос сорвался, будто ржавая петля. — Ты же знаешь, он вернулся за товарищем.
Наташа медленно опустилась и села рядом. Её ладони, тёплые и влажные от моих слёз, мягко обхватили моё лицо. В этом жесте было что-то материнское — то, чего мне так не хватало все эти годы.
— Он... — её голос дрожал, но в нём не было гнева, — он никогда никого не бросал.
Капля упала мне на щёку — но это были её слёзы.
— Там остался его напарник. Его друг. — Она провела пальцами по моим вискам, будто стирая границы между нами. — Саша... он не мог не вернуться. Даже если бы знал, что не выйдет.
В её глазах вдруг появилось что-то светлое, продирающиеся сквозь всю эту боль.
— Но я... — мои губы дрожали, — я разрушила всё. Я плохая...
— Плохие люди, — Наташа крепко сжала мои руки, — не страдают от вины.
Я замерла, чувствуя, как эти слова прожигают меня насквозь.
Её объятия были крепкими, как спасательный круг. Я рыдала, прижавшись к её плечу, чувствуя, как годы вины медленно превращаются в пепел.
— Он был героем, — прошептала Наташа мне в волосы. — Не превращай его жертву в напрасную. Живи.
И впервые за семь лет я позволила себе поверить, что достойна этой жизни.