Глава 5

Эллис

Мне было восемнадцать, когда маме поставили диагноз.



— Эллис, малыш, не хочешь присесть? У меня от тебя голова кружится.

Я фыркаю. Как я могу сейчас сесть?

— Сыночек, — настаивает мама.

Я подхожу к ней и опускаюсь на диван. Она сразу же протягивает ко мне руку и сжимает мою руку. Я замечаю дрожь в ее руке, и моя злость мгновенно улетучивается.

— Все будет хорошо, — говорит она.

Как? Ничего не будет хорошо.

— Пока все не так плохо, — продолжает она, успокаивая меня. — И доктор говорит, что пройдет много лет, прежде чем симптомы ухудшатся настолько, что мне придется что-то менять.

Но у нее уже много лет были симптомы. Просто она не знала, что покалывание в руках и ногах — это начальная стадия рассеянного склероза. Разве врачи не должны были обнаружить это раньше? Разве они не могли что-то сделать?

— Эллис, посмотри на меня.

Я смотрю. Стальные карие глаза моей мамы встречаются с моими.

— Я не позволю этому остановить меня, — говорит она. — Это всего лишь препятствие на пути, не более того. Понимаешь?

Я киваю, и она снова сжимает мою руку.

— Хорошо. Теперь мне нужно позвонить по телефону, так что я хочу, чтобы ты вышел и немного покричал или сделал все, что тебе нужно. А когда вернешься, мы поговорим о следующих шагах.

Без слов я обнимаю маму, и она тяжело выдыхает.

— О, малыш. Все будет хорошо.

Ее рука поглаживает мои лопатки, а я стараюсь сдержать слезы. Когда я отстраняюсь, она поглаживает меня по щеке.

— Люблю тебя, — говорю я.

Ее подбородок дрожит.

— Я люблю тебя больше.

Когда я выхожу на улицу, мои ноги несут меня к силосу. Он стоит без дела на нашей земле с тех пор, как я себя помню. Папа рассказывал, что несколько поколений назад его дед хранил в нем кукурузу, но когда крупные компании купили большую часть земли в городе, мелкие фермы уступили место массовому производству. С тех пор силос пустует, а земля, которая когда-то принадлежала нашей семье — кукурузные поля за нашим домом и домом Лаки — была продана несколько десятилетий назад.

Я никогда не понимал, почему мой отец — сам бывший фермер — уехал так, как уехал. Разве у него не было связи с этой землей? С воспоминаниями, связанными с этим местом? С нами?

Наверное, некоторым людям просто не суждено остаться.

Когда я дохожу до силоса, меня охватывает беспокойство. Неуверенность. Внутри воздух теплый и неподвижный, и я направляюсь к полкам с цветным стеклом, которое я собирал на протяжении многих лет. В основном это банки, но иногда есть и тарелки или миски. Обычно цвета успокаивают меня. Мне нравится рассматривать разные оттенки и то, как свет играет на поверхности. Сегодня это не помогает.

Увидев брошенные на земле банки, я поднимаю одну из них и взвешиваю ее в руке. Она грязная, прозрачное стекло помутнело от многолетнего воздействия погодных условий. Вверху есть скол. Я провожу по нему пальцем, а затем бросаю банку в стену. Она разбивается на куски. Беру еще одну и бросаю ее.

— Эллис?

Я игнорирую зов Лаки, глаза жжет, когда я хватаю еще две банки и швыряю их. Звук, с которым они ударяются о изогнутый металл силоса, доставляет удовольствие. Звон, грохот и ответное эхо.

Лаки широко раскрывает глаза, останавливаясь у двери. Я беру еще одну банку, поворачиваюсь и бросаю ее в противоположную стену. Она ударяется не так сильно, но все равно разбивается, и осколки стекла разлетаются по полу.

— Твоя мама звонила, — говорит Лаки.

Я не удивлен.

— Сказала, что я могу тебе понадобиться.

Как всегда.

Лаки делает шаг вперед, когда я бросаю в воздух еще одну банку.

— Эй.

Я резко качаю головой, тянусь за другой, но понимаю, что их больше нет. Я уже разбил их все.

— Что происходит? — спрашивает Лаки, звуча удивительно спокойно. Или, может, это просто потому, что я не спокоен.

Когда я тянусь за синей банкой с полки, глаза Лаки расширяются.

— Эй, — повторяет он, почти как предупреждение.

Я бросаю ее в стену. Лаки хватает меня за руку, но он не успевает меня остановить. Голубое стекло разлетается по полу, присоединяясь к осколкам прозрачных банок, словно маленькие сверхновые в море осколков льда. Я делаю шаг назад, когда Лаки поворачивает меня к себе.

— Эллис, — говорит он, потрясенный.

Я вырываюсь из его рук, мои руки дрожат, и бросаю еще одну — лавандовую банку, которую я нашел, когда мне было тринадцать. И еще одну — миску, которую я купил в антикварном магазине, цвета морского стекла. Теперь она присоединяется к осколкам на земле.

Я тянусь за светло-коричневой стеклянной банкой, когда Лаки встает передо мной, отталкивая меня всем своим весом. Больше всего меня удивляет это, и я делаю шаг назад. Он делает это снова, сильно прижимая руки к моей груди.

— Прекрати, — вырывается у него.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но Лаки снова набрасывается на меня.

— Я сказал, прекрати.

Я готовлюсь к очередному толчку, но его не происходит. Вместо этого Лаки крепко обнимает меня и прижимается лицом к моей груди. Он шепчет успокаивающие слова в мою рубашку, не ослабляя хватки, и, как при ударе стеклянных банок о стену, вся моя борьба разбивается вдребезги.

Я плачу, пока Лаки держит меня, моя спина вздымается от силы рыданий, его волосы собирают мои слезы. Мой друг — единственное, что держит меня на ногах.

— Тише. — Лаки успокаивает меня, крепко сжимая мою рубашку. Она поднимается под натяжением, и его ладонь оказывается на моей коже. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении, на той опоре, которую оно дает. На том, как в течение нескольких бесконечных мгновений я почти могу представить, что все будет хорошо, пока Лаки здесь.

Когда Лаки поднимает лицо, и наши носы почти соприкасаются, я понимаю, что его глаза тоже влажные. Я провожу большим пальцем под каждым из них, восхищаясь их цветом. Я никогда не мог найти ничего даже отдаленно похожего.

Напоминание о разбитом стекле на земле возвращает мои мысли к маме. Лаки внимательно наблюдает за мной, когда я делаю шаг назад, высвобождаясь из его захвата. Его рука скользит по моему боку, прежде чем опуститься, и я провожу рукой по лицу.

— Ты собираешься со мной поговорить? — спрашивает он.

И я понимаю, что он имеет в виду. Дело не в словах, а в том, чтобы впустить его в свою жизнь. Я наклоняю голову в сторону двери и выхожу на улицу, где воздух прохладнее. Он обдувает мои влажные щеки, как только я переступаю с грязи на траву, я поднимаю лицо к небу, вдыхая ароматы земли, машинного масла и цитрусовых. Последний — это Лаки.

Лаки и я сидим на земле, спиной к металлическому силосу. Время прошло быстрее, чем я думал, солнце уже опустилось за верхушки полей. Оранжевое сияние освещает горизонт, и мой дом стоит вдали, не очень далеко. За ним — дом Лаки. Мы единственные в этой местности. С тех пор, как Лаки приехал, когда нам было по десять лет, всегда казалось, что мы одни.

— Моя мама, — наконец говорю я, и мой голос звучит хрипло.

— С ней все в порядке? — спрашивает Лаки, но я вижу по его лицу, что нет, и он это знает.

Я качаю головой, и он вздыхает, долго и тихо.

— Расскажи мне, — просит он.

Я киваю и медленно, с паузами, объясняю, что мы узнали сегодня. Что у моей мамы первичная прогрессирующая стадия рассеянного склероза. Что у нее были странные симптомы в течение многих лет, но она всегда списывала их на другие причины. Покалывание в руках могло быть вызвано синдромом запястного канала из-за ее офисной работы на одном из заводов по переработке кукурузы в городе. Мышечные спазмы были связаны только с питанием. Усталость была нормальной. Кто не устает время от времени?

Лаки терпеливо слушает, не торопит меня, не выражает разочарования, что это занимает так много времени. Когда я заканчиваю, он берет меня за руку, обхватывая ее своими пальцами.

— Мне жаль, — говорит он, и это все, что нужно сказать. Этого достаточно.

Я киваю, глаза слезятся.

— Ты разбил свою коллекцию, — тихо добавляет он.

Я пожимаю плечами. Возможно, позже я пожалею об этом, но... Это всего лишь разбитое стекло. Его можно починить. Восстановить. В отличие от некоторых вещей.

Я зажмуриваю глаза, перебирая в уме решение, которое, как я знаю, уже принял. Думаю, я понял это в тот момент, когда бросил первую банку.

— Я остаюсь, — говорю я Лаки.

Его рука дергается в моей.

— Что?

Я не уверен, что он меня услышал, но когда я смотрю в глаза Лаки, я понимаю, что он услышал.

Тем не менее, я повторяю:

— Я остаюсь.

Он несколько раз сглатывает, медленно кивая. Я вижу, как работает его мозг.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда поедем в УНО. Это всего в нескольких часах езды и...

— Нет, — говорю я ему.

— Нет?

— Я остаюсь, — повторяю я.

Он задыхается, пытаясь осознать мои слова.

— Ты бросаешь учебу?

— Я получу аттестат о среднем образовании.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Эллис, — говорит он горячо, почти сдавливая мою руку. — Ты собираешься... что? Бросить колледж и стать земледельцем? Рабочим на фабрике по переработке целлюлозы? Ты действительно этого хочешь?

Я сдаюсь и качаю головой. Это не имеет значения. До недавнего времени я и не думал уезжать из Небраски. Я всегда считал, что проживу здесь всю жизнь. Теперь так и будет.

Лаки раздувает ноздри и отворачивается. Когда он снова смотрит на меня, его глаза горят.

— Нет, — говорит он. — Нет. Я не позволю тебе.

Это не тебе решать.

— Ты не можешь так бросить свою жизнь...

— Она моя мама! — почти кричу я. — Мне пришлось... нести ее сегодня утром, Лак. Она...

Я качаю головой. Боль в ногах была настолько сильной, что она упала, вставая с кровати. Мне пришлось помочь ей одеться и сесть в машину, чтобы мы могли встретиться с врачом и обсудить результаты ее анализов. Я не могу уехать. Не сейчас.

Лаки сжимает челюсти.

— Хорошо. Тогда я тоже остаюсь.

— Нет.

— Нет?

Я резко качаю головой.

— Это не твой выбор, Эл, — говорит он. — Это мой.

И ты всегда хотел уехать.

— Я могу получить диплом где угодно.

Но ты не хочешь оставаться здесь.