Глава 2

Путь от Daunt Books на Холланд Парк Авеню до пригородного паба September в Уэст-Хайде был долгим.

Месяцем ранее Гэддис представлял свою последнюю книгу – «Цари» – сравнительное исследование Петра Великого и нынешнего президента России Сергея Платова – в книжном магазине в центре Лондона. Его редактор, совладелец небольшого издательства, заплатившего огромную сумму в 4750 фунтов стерлингов.

Книга не попала на мероприятие. Одинокая писательница, работающая в журнале Evening Standard на стажировке , заглянула в дверь книжного магазина в шесть двадцать пять, взяла бокал «Совиньон Блан» комнатной температуры и, убедившись, что на верхнем этаже автобуса № 16 у неё больше шансов найти статью, ушла через десять минут.

Ни один известный историк, ни один литературный редактор, ни один представитель BBC

ответили на приглашения, которые, как утверждала девушка из отдела по связям с общественностью, были разосланы – «первоклассно» – во вторую неделю июля. Единственная заметка в субботнем номере Independent обнаружила некую бледную матриархатку, которая приехала «аж из Хэмпстеда, потому что мне так понравилась ваша книга о Булгакове», а также бывшего ученика Сэма по имени Колин, который утверждал, что провёл предыдущий год, «гуляя по Казахстану и читая Германа Гессе». Остальные были сотрудниками – управляющий магазином, кассир, около дюжины коллег и студентов из Университетского колледжа Лондона, соседка Сэма, Кэт, которая была очень сексуальной и всегда открывала входную дверь в халате, и его близкая подруга, журналистка Шарлотта Берг.

Волновало ли Гэддиса, что новая книга, скорее всего, исчезнет бесследно? И да, и нет. Несмотря на свою политическую активность, он не питал иллюзий, что одна книга может изменить отношение к Сергею Платову. «Цари» будут вежливо рецензированы в лондонской прессе и отвергнуты в Москве как западная пропаганда. Написание книги заняло три года, и она будет продана тиражом, возможно, тысяча экземпляров в твёрдом переплёте. Давным-давно Гэддис решил писать исключительно ради удовольствия от самого процесса: ожидать большего вознаграждения означало навлекать на себя разочарование. Если публике нравились его книги, он был счастлив; если нет, пусть так и будет. У них были более интересные занятия.

Они тратили свои кровно заработанные деньги. Он не жаждал славы, у него не было врожденного интереса к зарабатыванию денег: для него было важно качество работы. И «Цари» были книгой, которой он гордился. Она представляла собой непрерывную атаку на режим Платова, которую он попытался максимально кратко изложить в 750-словной статье в газете « Гардиан» , вышедшей тремя днями ранее.

На этом рекламная кампания книги пока закончилась.

Гэддис не особенно стремился к созданию общественного имиджа. Например, четырьмя годами ранее он опубликовал биографию Троцкого, которую с энтузиазмом обсуждали на Радио 4. Молодой, но интересный телепродюсер пригласил его на пробы для цикла программ о «Великих революционерах». Гэддис отказался.

Почему? Потому что в то время он чувствовал, что это означало бы слишком долгую разлуку с его маленькой дочерью Мин и отказ от своих учеников в Университетском колледже Лондона.

Его друзья и коллеги считали это упущенной возможностью. Какой смысл быть успешным ученым в Британии двадцать первого века, если ты не хочешь появляться на BBC4? Подумайте о связях, говорили они. Подумайте о деньгах . С его кривой внешностью Гэддис был бы естественным для телевидения, но он слишком ценил свою частную жизнь и не хотел жертвовать карьерой, которую любил, ради того, что он называл «сомнительным удовольствием смотреть на свою рожу по телевизору». Конечно, в этом решении было упрямство, но доктор Сэм Гэддис думал о себе, прежде всего, как об учителе. Я верил в неоспоримое утверждение, что если молодому человеку посчастливится прочитать нужные книги в нужное время в компании нужного учителя, это изменит его жизнь навсегда.

«Итак, что у нас с Сергеем Платовым?» — начал он. Менеджер магазина «Даунтс» был уверен, что любопытные прохожие займут не более тридцати мест, и попросил Гэддиса начать. «Он святой или грешник? Виновен ли Платов в военных преступлениях в Чечне, в том, что лично санкционировал убийство журналистов, критиковавших его режим, или он государственный деятель, восстановивший могущество России-матушки, тем самым спасая свою страну от упадка и коррупции?»

Для Гэддиса этот вопрос был риторическим. Платов был пятном на русском характере, человеком, близким к социопату, который менее чем за десять лет уничтожил возможность демократической России. Бывший агент КГБ, он дал добро на убийство российских мирных жителей на чужой территории, требовал выкупа от стран Восточной Европы за поставки газа и…

Поощрял убийства журналистов и правозащитников, достаточно смелых, чтобы критиковать его режим. Одна из таких журналисток – Катарина Тихонова –

Он был близким другом Гэддиса. Они переписывались более пятнадцати лет и встречались всякий раз, когда он приезжал в Москву. Три года назад её застрелили в лифте собственного дома. Ни один подозреваемый не был арестован по подозрению в убийстве – аномалия, которую он раскрыл в своей новой книге.

Он вернулся к своим записям.

«История говорит нам, что Сергей Платов — выживший , из семьи выживших».

«Что вы имеете в виду?» — Глава Хэмпстеда сидела в первом ряду и уже задавала вопросы. Гэддис одарил её терпеливой улыбкой, которая одновременно смутила её за то, что она перебила его.

«Я имею в виду, что его семья пережила худшие издержки, которые могла преподнести им Россия двадцатого века. Дедушка Платова работал поваром у Иосифа Сталина и выжил, чтобы рассказать об этом. Это само по себе чудо».

Его отец был одним из четырёх солдат из отряда из двадцати восьми человек, выживших после того, как их выдали немцам под Кингисеппом в 1941 году. Сергей Спиридонович Платов, преследуемый по окрестностям, избежал плена лишь благодаря тому, что, находясь в пруду, дышал через полую тростниковую трубочку. Шон Коннери проделал тот же трюк в фильме « Доктор Ноу ».

Кто-то рассмеялся. На Холланд-Парк-авеню гудело движение. Сэм Гэддис смотрел на море кивающих, внимательно наблюдающих лиц.

«Вы знаете о блокаде Ленинграда?» — спросил я. Он не собирался начинать об этом, по крайней мере, сегодня вечером, но это была тема, на которую он много раз читал лекции в Университетском колледже Лондона, и аудитория «Донта» была бы в восторге. Менеджер, стоявший у двери, с энтузиазмом покачивал головой.

«Зима 1942 года. Минус двадцать градусов ночью. Три миллиона человек в городе, окружённом немецкими войсками, миллион из них — женщины и дети», — ахнула глава семейства. «Еды так мало, что люди умирают по пять тысяч в день. Весь запас муки в Ленинграде уничтожен немецкими зажигательными бомбами. Из-за пожаров расплавленный сахар пропитывает землю на складах Бадаева. Люди настолько голодны, что готовы копать мёрзлую землю, чтобы добыть сахар и продать».

На чёрном рынке. Верхние три фута земли продаются за сто рублей, следующие три фута — за пятьдесят.

Раздался звонок, и внезапно всплеск движения. Дверь книжного магазина открылась, и вошла молодая женщина: чёрные волосы до плеч, кожаные сапоги до колена поверх джинсов, фигура, которую сорокатрёхлетний разведённый учёный, выпивший три бокала совиньон блан, замечает и фотографирует взглядом, даже выступая с докладом на презентации собственной книги. Женщина что-то шепнула менеджеру, мельком взглянула на Сэма, а затем устроилась на заднем сиденье.

Гэддис пожалел, что не взял с собой реквизит. В Университетском колледже Лондона его ежегодная лекция о блокаде Ленинграда проходила с аншлагом, одним из немногих мероприятий, которые каждый студент, изучающий историю России, чувствовал себя обязанным и с энтузиазмом посетить. Гэддис всегда начинал с того, что вставал за стол, на котором лежали треть буханки нарезанного белого хлеба, фунт говяжьего фарша, миска отрубей, небольшой стаканчик подсолнечного масла и три печенья.

«Это, — говорит он переполненному залу, — всё, что вам дадут на ближайшие тридцать дней. Это всё, что взрослый ленинградец мог получить по своим продуктовым карточкам в первые годы Второй мировой войны. Как будто январская детоксикация в перспективе, не правда ли?» Лекция проходит в первые недели Нового года, поэтому шутка всегда вызывает приятный взрыв нервного смеха. «Но наслаждайтесь, пока можете». В первом ряду растерянно смотрят. Тарелка за тарелкой, миска за миской доктор Гэддис теперь опрокидывает еду на пол, пока на столе перед ним не остаётся десять ломтей чёрствого белого хлеба. «К тому времени, как блокада по-настоящему начнёт кусаться, хлеб станет практически единственной формой пропитания, которую вы получите, и его питательная ценность равна нулю. У ленинградцев нет доступа к Hovis или Mother's Pride. Этот хлеб, — он берёт кусок и рвёт его на мелкие кусочки, словно ребёнок, кормящий уток, — сделан в основном из опилок, из мусора, подметённого с пола. Если вам посчастливилось работать на фабрике, вы получаете 250 граммов хлеба каждую неделю. Сколько будет 250 граммов? Гэддис берёт шесть ломтиков хлеба и протягивает их студенту в первом ряду.

«Примерно столько же. Но если вы не работаете на фабрике», — возвращаются три ломтика, — «вы получаете всего 125 граммов».

«И я предостерегаю вас: не будьте молодыми», — продолжает он, теперь уже вторя Нилу Кинноку, политику прошлого, которого большинство его учеников слишком молоды, чтобы помнить. «Я предостерегаю вас: не болейте. Я предостерегаю вас: не взрослейте».