Глава 39. Полет Жар-птицы

Милава ехала не так, чтобы шибко, но и не медленно. Чубарка сама выбирала, где шагом идти, где рысить, а где скакать что есть сил. Переправу давно миновали, лесом проехали, полем, зазмеилась желтым песком дорога, а на конце ее уж стены Семидола на голубом небе виднелись.

У небольшой рощицы Чубарка остановилась и ни туда и ни сюда. Милава уж ее пятками в бока пинала, с места пыталась сдвинуть, и за уши трепала, и гриву дергала. Стоит как вкопанная. Что ж, слезла, встала напротив, взяла руками за морду в обеих сторон.

— Ну, чего ты, милая моя? Чего упрямишься? Устала? Потерпи, родная. Вони стены уж видны, там отдохнешь, я тебя в конюшню к Румяне отведу. там водичка свежая, зерно отборное. Гриву тебе расчешу…

Чубарка ушами прядала, слушала, карие глаза влажно блестели. Милава поцеловала ее в мокрый нос. Лошадка фыркнула и на девушку дунула, у той аж коса за спиной взлетела. Зажмурилась Милава, а когда глаза открыла, первым делом руки свои увидела, все в перстнях золотых. Глаза опустила, а на ней наряд такой, что не у каждой царицы заморской сыщется. Головы коснулась, а там венец с каменьями. Да и Чубарка вся в сбруе золоченой, попона искусной вышивкой украшена. Копыта серебром покрашены. В гриву и хвост ленты шелковые вплетены.

— Ай, Чубарка ты моя! — Милава посмотрел на кобылку. — Думаешь, пора наряжаться пришла?

Ответа ей конечно не было, но не снимать же теперь все с себя. В седло бочком пришлось сесть, как боярским дочерям, что из-за пышности наряда не могли мужской посадкой ехать.

Ворота в город на распашку стояли, даже ни одного стражника не видать. Улицы пусты, но откуда-то много голосов доносится. Чубарка ступала неспешно, стараясь всадницу не растрясти и не уронить.

***

На площади спор разгорался все сильнее.

— Князь, посмотри, как твою невесту и меня, тещу твою, хулят? — взывала Велезара. — Прикажи их повязать и в поруб кинуть!

Князь смотрел, кивал, но молчал. Глаза лихорадочно блестели, он все пытался дотянуться до руки Беляны, но та вцепилась в рукав матери и лишь испуганно таращилась на всех.

Внезапно в толпе раздался дружный вздох и наступила тишина. В одном месте люди подались в разные стороны, и стала видно, что в проходе идет лошадь нарядно изукрашенная, в седле же сидит дева красы неописуемой.

Она выехала и остановилась, головой повертела, ища кого-то. Чекан первый с удивлением справился.

— Кого ищешь, красавица? — Он сделал шаг вперед и поклонился. — Кто ты и откуда?

— Милавой меня зовут, — произнесла дева. — А ищу я жениха своего, княжьего окольничьего Стрижака. Не видали его тут?

— Да что-то не припомню такого, — ответил Чекан. — Но для тебя найдем самого лучшего жениха, выбирай любого.

Милава выслушала и сперва не поняла, что такое этот человек ей говорит. Шутит или правда нет у них того, кого сердце жаждет? Она скользнула на землю. Провела рукой по гриве, лошадка застыла, с места не двинулась. Милава же стала в лица вглядываться.

— Так вот же он! — она увидела за спинами гридней Стрижака.

Тот издали смотрел на нее и улыбался, потом вышел вперед, за руки взял.

— Если б не лошадка твоя приметная, сроду бы тебя не признал, — шепнул на ухо.

— Что в простом сарафане милее тебе была? — так же тихо ответила она.

— Ты мне в любом наряде краше всех будешь.

Потом подвел ее к княгине, поклонился.

— Вот невеста моя, матушка. Милава. С ней хочу жизнь прожить до конца дней.

— Матушка? — взвизгнула Велезара. — Да чего он мелет? Вот же князь! — она ткнула рукой в сторону бледного Ставра.

Милава тоже ничего не понимала.

— Прости за такой обман, — Стрижак повернулся к ней. — Но так нужно было.

— Зачем же? — она хотела обидеться, но сил на хватило лишь на удивление.

Княгиня улыбнулась Стрижаку.

— Задумали такой обман сотворить, чтобы сын мой, Ставр, мог невесту без помех искать. Под видом окольничьего с дружиной по селам ездить, искать ту, что Семидолу силу в род принесет.

— А кто же это? — Велезара с ужасом смотрела на князя, вернее, на бывшего князя.

— Конюший это княжий, Лесь. Так уж вышло, что они со Ставрушкой одногодки и ликом схожи, как горошины в стручке. — При этих словах на щеках княгини румянец разгорелся, видно, вспомнила что нелестное про мужа своего покойного. — Вот и решили подмену сотворить, чтоб врагов наших в заблуждение ввести.

Милава вгляделась в лицо ложного князя, покачала головой.

— Болен он, душу ему отравили, если не вмешаться, скоро жизни искра в нем угаснет, — при этом она так посмотрела на мачеху, что та отвернулась а Милава сунула руку в седельную сумку и достала яблоко.

Она медленно подошла к пребывающему в лихорадке мужчине и протянула ему яблоко. Лесь взял его осторожно, поднес к носу, и тут же принялся грызть, словно опасаясь, что отнимут. Глаза его прояснились, глупая улыбка с лица ушла. Стрижак кивнул ему.

— Лесь! Кончилась твоя служба, можешь чужую личину сбросить.

Тот выдохнул с облегчением, поклонился князю в ноги.

— Прости меня, княже, если что не так сделал. Окрутили меня, опоили, ничего не понимал, только то, что люблю без меры вон ту девицу и любое желание выполнить готов.

Народ на площади шумел все сильнее. Те, кто в задних рядах, просили передних пересказать, что там происходит. Гул стоял такой, что ни слова не разобрать. Бурогнев руку поднял.

— Тихо! — гаркнул он. В толпе чуть попритихли. — Сдается мне, князь наш за дураков нас держит. Это ж надо на престол вместо себя байстрюка посадить! В уме ли ты, князь?

— То мой замысел был, чтобы князя нашего сберечь, — спокойно сказала Свентава. — Меня тоже безумной назовешь?

Бурогнев насупился, но сказать что-либо не посмел. Народ волхву уважал и хулы на нее мог и не стерпеть.

— Выходит, один князь ложный и невеста его такая же. А второй-то хоть и настоящий, да вот невеста его какова? — раздались из толпы крики.

— Да она ж вон, вылечила Леся! Значит, чародейка?

— А мож, только хвори ей даются, а дождь вызвать это ж какие силы нужны! Даром что лицом пригожа, да чары есть ли?

Площадь полнилась разговорами, пересудами. Милава смотрела на Стрижака.

— Как же называть мне тебя теперь? Ставром?

— Можешь как и прежде Стрижаком, — шепнул он, подойдя ближе. — Стрижак прозвище мое детское. Матушка говорила, что шустрый я был, как птица-стриж.

— Напрасно полюбила я тебя, — вздохнула она. — Не будет нам счастья. Чужая я Семидолу, роду не знатного, чарами не владею, не примут меня бояре твои.

— Что мне на бояр оглядываться, я сам себе хозяин.

— Бояр может не и боишься, а народ как же? Вон они, шумят да рядят, ждут чуда, а если его не будет, что делать станем?

Бурогнев, словно услышав, о чем они шепчутся, снова внимание людей привлек.

— Что ж, пришла пора невесте Ставра силу показать. Что князь чужое имя принял, да неузнанным хотел быть, то на его совести пусть будет. А вот дождь нам потребен. Дай нам дождя, дева!

— Да! Дождя! Дождя! — заорали на площади. Эти крики подхватили дальние ряды, и те, кто заполонили улицы.

— А если не может она, так скоро сюда жена моя Звенила прибудет… уж она точно справится, — сказал Бурогнев негромко.

Стрижак ответить хотел, но услышал свист, обернулся, увидел улыбающегося Турилу. Он вверх руку в перчатке поднял, значит, получилось у него все: не приедет Звенила в Семидол.

— Жену, значит, ждешь, а если не прибудет она? — спросил и увидел, как на лице дядьки проступает растерянность. — Ехала-ехала жена твоя, спешила, да возле переправы застрял ее обоз, встал намертво. Поняла жена твоя, что нет милости богов на ее появление в Семидоле. За черные дела ее, за ворожбу темную, за обращение к навьим силам, нет ей ныне хода на эту сторону реки.

— Да ты что такое говоришь? — прошипел Бурогнев. — Какая еще ворожба? Ты хоть и князь, но такими словами зря не бросайся.

— Призналась княгиня Звенила, что по твоему наущению наслала засуху на Семидольские земли. Говорит, задумал ты черное дело свершить. И есть о том у меня свидетели. Хочешь позову? А если народ не поверит, то и княгиню приведем. Только тогда уж не обессудь, придется за все ответ держать. Не хочу я кровь родную проливать и голову тебе рубить за предательство. Потому езжай-ка ты к себе в Молодин и там век свой доживай. В Семидол же более не суйся.

Глаза Бурогнева выкатились, как у рыбы сома, усищи встопорощились, лицо красным цветом пошло, он хотел что-то сказать, но с боков уже подошли двое гридней, взяли под руки и повели скоро с площади, с глаз долой.

Над головами пронесся порыв ветра, принеся запах гари, напомнил, что беда уже рядом, никуда не делась.

— Дождя! Милости просим! Дай дождя! Ставр, проси невесту свою о чуде! — снова голосили на площади.

Милава смотрела на князя, губы кусала, не знала, как сказать, что не умеет она ничего этого. К ним неспешно подошли княгиня с волхвой.

— Не ты ли ниточку спряла, что князь порвать не сумел? — спросила Свентава. — Нарочно Ставра спиной к девицам посадили, чтобы он лиц ничьих не видел, лишь клубочки в руки давали. Лишь несколько порвать не сумел, твою в том числе. Если б не коварство Велезары, скорее бы выбор князь сделать сумел, и тогда, может, избежали бы таких бед. Пожары все сильнее бушуют, волхвы в Макошином святилище уже все обряды провели, но нет ответа от богов. Видно, силу Чернобога не побороть за просто так.

Милава голову опустила.

— Что ж я могу? Я простая садовница…

— Простая да не простая. Яблочки чародейные вырастила же?

— То не я… то матушкина яблоня, — Милава подняла заблестевшие от слез глаза.

Страшно ей было надежду терять. Вот же, казалось, счастье совсем рядом, а она никчемная, ничего не умеет. Зря на нее любимый надеется.

Свентава смотрела так, будто понимала ее страхи.

— Думаешь, напрасно Ставр тебя из многих выбрал? В его жилах течет кровь пращуров, что веками жен не по родовитости выбирали, а по зову сердца. Сердце не лжет. Нет тут ошибки. Иди и попроси богов о милости.