Тайные тропы

Мир потемнел и пропал.

Исчезли тепло объятия, стук сердца, звуки Лукоморья.

Сгинула тревога, канула в темноту вместе со мной, чтобы раствориться в сказочном мире. В этом бесконечно-вечном небытии, где нет верха и низа, где нет безумно колотящегося сердца и ног, которые несут тебя вперед, вперед, не останавливаясь, я испытала облегчение. У меня не было ничего, кроме мысли: «Это что, конец?» Да и к ней не было эмоций. Меня убил друг. Ну и что. Я останусь навечно в безмолвии. Ну и что.

— Не останешься!

Я услышала знакомый голос. Увидела сияющий силуэт с ореолом. Он летел ко мне. Темнота перестала быть непроглядной. Эхо Ядвиги и ее неизменные спутницы — светящиеся снежные бабочки — замерли возле меня.

— Пойдем. — Она протянула руку, но мне нечего было подать в ответ. — Встряхнись! Дай руку!

Ее косы парили, словно в невесомости, сияние бабочек ослепляло.

Стоп. У меня есть глаза, чтобы ее видеть, уши, чтобы слышать, значит, я не растворилась!

И я подала руку…

Лес. Величественный, спокойный, древний. Деревья смыкаются в вышине, переплетаются ветвями, кронами. Сумрачно. Мох, кора под щекой, жучок ползет по пальцу.

Я смотрела на свои кисти, такие белые на фоне лесной палитры, следила, как тонкие лапки шустро уносят насекомое в безопасность, в лесную подстилку. Рядом со мной сидела Ядвига, ее платье больше не сияло, оно сливалось по цвету со мхом, корой и пестрело по подолу мелкими желтыми цветками.

На мне оказалось такое же.

— Я умерла.

— Да.

— Где я?

— На пути назад.

— Куда — назад?

— К себе, девочка. Домой.

Ядвига улыбнулась. Коснулась ладонью мха, и от кончиков ее пальцев побежали искорки, зажгли белую гирлянду на елке. Огоньки пропадали в зелени, вновь появлялись, разбегались вдаль и в стороны, озорно подмигивали, убегая глубже в чащу. Ядвига убрала руку, во мху остался сияющий отпечаток. Я повторила.

Ладонь погрузилась в мох, точно вросла, тепло прилило к коже, я почувствовала пульс.

Нет, не свой. Леса.

Живого организма, большего, чем я видела раньше, большего, чем я знала. Тонкие нити мицелия переливались, как будто я могла смотреть сквозь почву — вероятно, так оно и было. Над головой ухнуло, посмотрела вслед улетающей птице — и за ней тянулся шлейф.

— Это галлюцинации?

— Если так подумать, то и меня нет, верно? Плод воображения. — Ядвига рассмеялась. — Это ты прозрела. Из-за козней Первородных бегаешь, мир спасаешь, вместо того чтобы жить как положено, в единении с лесом. Ты ведь едва взглянула на свой дом, едва прикоснулась к разуму зверей — и полетела дальше. Пойдем, поглядишь наконец на свое царство.

Под нашими ногами тускло светились следы животных, пешие тропы. Где заяц проскакивал, где волк рыскал, где лось продрался сквозь заросли. Деревья, а в них сок. Я касалась стволов, чувствовала, где больное дерево, где полное силы. Слышала биение звериных сердец…

Как много было скрыто от меня.

— Потому что ты была живая. — Подол платья Ядвиги струился, подобно воде, ни за корягу не зацепится, ни за кустик. — У живых другой взгляд. Иногда им нужно умереть, чтобы прозреть. Это только начало.

Ее босые ступни оставляли тусклые следы, как и мои шаги впечатывались в тело леса, пересекались со следами животных. Каждый шаг, словно стежок в полотне, вплетался в затейливый, неповторимый узор.

— Начало пути куда?

— Не знаю, это ведь твой путь. Одно точно — пару железных сапог ты уже истоптала. А может быть, и две.

— Всем Ягам так тяжело?

— Моя жизнь была спокойной, не то что твоя, Янина. И каждая Яга по-своему живет. Другое дело, что такой, как ты, прежде не бывало.

Обсуждать свою уникальность не хотелось. Спокойствие, которым одарила безмолвная вечность, все еще пребывало со мной. Я впитывала лес и отдавала часть себя.

Мы шли, не нарушая гармонии, в полном молчании, и молчание было самой естественной вещью на этом свете. Никто не терзался неловкостью, не хотел заполнить тишину своим голосом. Мы… я замолчала, чтобы услышать. Замедлилась, чтобы увидеть.

Озерцо — не больше прыжка Бальтазара, — скорее лужа на нашем пути. И рядом второе, равное. В них виднелись клочки неба, порванные кронами деревьев. Будто глаза погребенного великана смотрели из земли, небо тонуло в них, а они — в небе.

— В очи леса ты глянь, живущая в чаще, — шепнула Ядвига.

Заглянула в первое око. Светло в нем оказалось, отражались солнечные лучи и я: волосы заигрывали с солнцем, блестели рыжими искрами, глаза ярче, чем есть, — зеленые до нереальности, и бельма нет. Я улыбалась в отражении.

Во втором озерце моя улыбка померкла, волосы спутались в паклю, кожа потускнела, пошла пятнами, глаз затянуло. Я не видела ничего, кроме своей головы, но была уверена: опущу взгляд вниз — увижу костяную ногу.

— Жизнь и смерть? — уточнила я.

— Источник живой и мертвой воды теперь доступен тебе. Ты всегда можешь сюда прийти и взять немного. Нужно лишь крепко заснуть.

— Кощей-предатель сулил раскрыть нахождение источника. Но ведь он не об этом говорил?

— Нет, он говорил о доступном для всех, кому требуется помощь. Там, на сказочных просторах. Здесь же твое собственное место.

— Это не Убежище. Тогда что?

— Другая сторона бытия, мир за завесой жизни и смерти отныне есть и у тебя, как у любой Яги. Твое тело будет нуждаться в отдыхе, оно живое. Продолжит стареть, хоть и медленно. В Убежище можешь быть и сама, и с избой, и с компаньоном, но оно для сокрытия с глаз, для передышки. А здесь — восстанавливать дух. Лес внутри тебя, всегда рядом. И никто не потревожит.

Так просто, так естественно. Никакой суеты.

Раньше я вдыхала и задерживала дыхание до рези. Я бежала, игнорируя боль в боку.

Пришло время для глубокого, спокойного выдоха.

Мы шли дальше, я видела травы для ритуалов и снадобий, они светились среди прочих.

Умиротворение и возвращение к генетической памяти, вот что происходило. Кажется, из меня вынули нервную систему, почистили, починили и вставили обратно — так было хорошо и спокойно.

— Ты готова? — спросила Ядвига.

— Смотря к чему.

— Веди нас дальше по своему пути, ищи выход, чтобы открыть глаза. Твой друг ждет тебя.

— Мой друг убил меня.

— Да. Как поступишь с ним, когда сделаешь первый вдох новой жизни? Обнимешь или убьешь? — лишенным эмоций и акцентов голосом спросила Ядвига. Снежные бабочки замерли в полете.

— Я не знаю.

— Почему он это сделал?

— Я еще не думала.

Лес бескрайний пах грибами и ягодами, стелился удобной тропой под ноги. Пульс под ступнями бился все сильнее; казалось, почва шевелилась, как будто я шла не по земле, а по шкуре гигантского животного. И оно просыпалось.

Деревья расступились.

Изба лежала, спрятав ноги, на своем привычном месте. Я почувствовала тепло, запах хлеба и молока, трав, что пучками висят на стене. Изольда теряла четкость, рябила легкими волнами. Она манила к себе. Ее рябь шла в том же ритме, что пронизывал меня от ступней до головы. Крыша и стены вспыхивали искрами, тянулись артерии энергии, оплетая бревна. Какая же она, оказывается, живая!

— Посмотри, как связано все в Лукоморье между собой, — произнесла Ядвига.

Впереди, как вечность до этого, стоял Дуб, солнце на нем тускнело и светлело ровно в том же ритме, что пульсировали лес и изба.

— Почему ты меня направляешь, подруга? — спросила я эхо Ядвиги.

— Так заведено. У меня тоже была проводница. Я уйду, когда уже нечего будет сказать.

— А сейчас есть?

— Ты слишком открыта миру. У тебя много друзей и родни. Они твоя опора и твоя слабость. Из-за них ты и сильна, и уязвима. Пока Лукоморьем заведуют силы, потерявшие человечность…

Она не договорила, да и не нужно. Я никого в обиду не дам.

Мы прошли сквозь двери в пустую избу. Ни моего тела, ни Казимира. Зато насколько красива Изольда! Можно было увидеть переплетение частей, деталей… За дверью бани находилось что-то сродни сердцу, похожее на цветок физалиса. Оно светилось, как всё в лесу, пульсировало. Я зачарованно наблюдала, забыв о невзгодах.

— Красивая, да? — тихо спросила Ядвига.

— Потрясающая!

Я прошла вдоль стен, касалась бревен и чувствовала тепло дома. Избушка с характером, своя, родная. Так сложно устроена. В одном углу обнаружила утечку энергии — свет вытекал из царапин на бревне: здесь побывали когти Бальтазара.

— Я исправлю, — пообещала избе, и мы вышли наружу.

Мое тело лежало поодаль, Казимир унес его от избы за ближайшие деревья. Со стороны да в тусклом свете луны и «солнца» на цепи не заметишь. Подошли ближе, реакции не последовало.

— Он нас разве не видит? — Впервые за время путешествия по сумеречной зоне появился намек на эмоции.

— Мы не совсем души. Я вообще в твоей голове, — последовал загадочный ответ.

Я подошла ближе, потом просто села на траву, наблюдала. Что нужно чувствовать? Я по-прежнему не чувствовала ничего к своему убийству.

Казимир зато явно нервничал: ходил вокруг тела, внимательно смотрел, оглядывался по сторонам. Вставал на колени и поправлял мою голову, лежащую на свернутом пледе, прислушивался в поисках дыхания, хмурился. Он бы укрыл меня, наверное, но тут ему кое-что мешало: трава укутала тело в кокон. Я наблюдала, как травинки поднимаются, растут и укрывают, сплетаясь в зеленый живой саван, оставляя открытой лишь голову. Судя по виду Казимира, для него это была такая же внезапность, как для меня.

— Ты часть леса. — Ядвига присела рядом, и подолы наших платьев-близнецов слились с травой и друг с другом, а цветы на них подняли свои бутоны, расправили стебли, раскрыли лепестки. — Лес заботится о тебе. Он лекарь для души и тела. Эти травы сберегут плоть, покуда ты не вернешься.

— Бальтазар будет в бешенстве, — меланхолично подумала я вслух. — Его не было рядом, когда случилось… это.

— Это самое меньшее, что должно тебя заботить, — хмыкнула подруга. — Переживет.

Тем временем Казимир ругался сквозь зубы. Его хвост молотил по земле, а когти на руках стали длиннее. Он волновался. Поразительно.