ГЛАВА 12

Мидоу

Сегодня мисс Люсия крайне сосредоточена. Она полна решимости разговорить меня на все темы, от которых я обычно уклоняюсь. Включая мои отношения с Кэшем. Думаю, она делает это для того, чтобы доказать, что существует только два варианта развития событий: либо я сижу здесь и страдаю из-за изнурительных сеансов, либо добиваюсь серьезного прогресса… с гипнологом.

Я пыталась развернуто ответить на ее вопросы, но каждый раз, когда мы подходим к одному моменту — ко дню, когда я очнулась в больнице с Кэшем, — сразу закрываюсь. Мой пульс учащается, комната плывет перед глазами, и без алкоголя, который способен унести меня из реальности, я прячусь в самой безопасной части своего мозга, — в месте, где с хорошими людьми не случается ничего плохого.

— Пожалуйста, Мидоу, — умоляет мисс Люсия, — Постарайтесь заполнить пробелы.

Пробелов, в которых она так уверена, не существует. Я не забыла правду — мои воспоминания просто стерты из памяти. Эта правда ежедневно давит на меня с того момента, как я открываю глаза, и до тех пор, пока вновь их не закрываю. Даже еще когда я пила, боль пробиралась в мои сны, причиняя страдания.

В такие ночи я выпивала больше обычного. Потому что, если бы я не смогла провалиться в сон, то пила бы до потери сознания.

Поскольку мисс Люсия лишила меня возможности пить, я мало что могу сделать, чтобы избежать леденящих кровь моментов, когда меня тянуло на небеса. Но я не хочу сидеть здесь и думать о том, как чуть не умерла. Мне повезло, что я выжила; понимаю это. И если я хочу сохранить здравый рассудок, мне нужно перестать зацикливаться на смерти.

— Вы делаете свою работу, — говорю я ей. — Но окажись вы на моем месте, тоже хотели бы, чтобы вас оставили в покое. Вы бы сделали все возможное, чтобы обрести хоть толику счастья, и чтобы вас не преследовало то, что с вами случилось.

Естественно, она качает головой, не соглашаясь со мной. Но если бы хоть один из этих терапевтов был настолько человечен, насколько они пытались казаться таковыми, чтобы вызвать доверие, они бы не сидели перед нами, записывая все наши признания с таким видом, словно работают над нашей биографией.

Я произношу три слова, она записывает десять.

Когда я замолкаю, ручка замедляет свой ход, а ее кончик зависает над бумагой. Мисс Люсия ждет, что я снова заговорю. А я всегда молчу. До тех пор, пока она не задает следующий вопрос. Если бы мне разрешили, я бы вообще рта не открывала. Но независимо от того, чего хочу я и как себя чувствую, она снова начинает что-то писать, пока я не решусь рассказать больше.

— Я не буду вас заставлять, — напоминает она мне. — Выбор всегда за вами.

И в это я тоже не верю. Если бы все здесь было добровольным, и я оказалась бы здесь по своей воле, то меня бы не запихнули в кузов полицейской машины.

Посмотрите, к чему это привело. Теперь я подумываю о какой-нибудь фиктивной терапии с добрым терапевтом. Так как страх, что я застряну здесь навсегда, намного больше того, что я могу вынести.

Успокойся, Мидоу. Не давай ей лишнего повода для писанины.

Я прилагаю для этого все усилия, и мы ходим по кругу в течение часа. К тому моменту меня уже бесят эти каракули, и я хочу выхватить ее ручку, чтобы сломать пополам. Не нужно сохранять и заносить в папку мои сугубо личные мысли.

Все, что должны знать соцработники, они уже, и так, знают. И, даже если мне станет лучше, — слово, которое в последнее время свободно применяю, — никогда не стану использовать папку мисс Люсии в качестве напоминания о том, что я чувствовала себя в эти дни так, как будто меня подожгли и лишили кислорода.

На данный момент выводы мисс Люсии занимают не менее тридцати страниц, но папка растет с каждым сеансом.

Однажды я спросила, зачем она делает так много записей. Это я настолько очаровательна или дело в том, что мой случай слишком тяжелый?

Она ответила на автопилоте — оправданием, которое, скорее всего, приводила каждый раз, когда другие пациенты задавали ей этот вопрос.

Может, в этом и заключается проблема терапии и поэтому она не сработала со мной. Я — реальная. Она просто выполняет работу, а я пытаюсь жить в том, что осталось от моей разрушенной жизни. Если бы она денек побыла в моей шкуре, то поняла бы, меня невозможно исправить.

Иногда нельзя починить то, что сломано. Вам просто нужно перестать добиваться совершенства и работать с тем, что осталось.

— Вы согласны, Мидоу? — спрашивает она.

Я пропустила вопрос, поэтому быстро отвечаю: «Да», и наблюдаю за тем, как она снова что-то записывает. И мне все равно, что ответ может оказаться неправильным.

Что меня беспокоит, так это вопрос, который я давно хотела задать.

— А что, если я не запутавшаяся, а на самом деле такая? — произношу я, наконец, осмелилившись поменяться с ней ролями.

Я привлекаю ее внимание.

— Если вы на самом деле такая, тогда почему не могли и дня прожить без алкоголя? — отвечает она вопросом на вопрос.

Услышанное меня немного удивило, хотя она и раньше спрашивала меня об этом. Думаю, я ожидала, что теперь она посмотрит на меня по-другому.

Но если мисс Люсия до сих пор видит ту же Мидоу, что и месяц назад, то не уверена, что она вообще когда-нибудь заметит малейшие изменения.

— Потому что пить проще, чем что-то чувствовать. Если я не могу забыть, то лучше буду онемевшей и пьяной, — выдаю я тот же монотонный ответ, что и раньше, словно переключившись на автопилот.

— Что конкретно вы не хотите чувствовать? — спрашивает она.

Список вещей, которых я избегаю, очень длинный. Проще сказать, чего я не избегаю.

Произошедшее со мной не нужно разбирать во всех подробностях. Вы можете рассказывать одну и ту же историю, пока не забудете ее, и я уже в опасной близости от этого.

Я жила этой историей.

Мне сказали, что я смогла выжить.

Разве этого недостаточно?

У меня нет сил убеждать ее, зачем мне выпивка. Все, что знаю: без алкоголя я другая. Мои тело и разум не работают сообща, как когда я пьяна. Жизнь не имеет смысла, когда я четко вижу реальность. Мисс Люсии стоит лишь взглянуть на мой дневник, и она сразу все поймет. Ради бога, мне же снятся сны о людях, которых я не знаю! О мужчине, который даже не является моим мужем.

— Я не буду пить, — говорю я ей. — Остальное не важно.

Она качает головой.

— Как я могу доверять вам, Мидоу? Вы боитесь выйти на улицу. Существуя лишь в пространстве дома, вы загнали себя в ловушку. Вы покидаете дом только в крайних случаях. При этом находясь в состоянии сильного опьянения. И позвольте напомнить: если бы ваш муж не заметил, что вы сбежали, вы могли погибнуть. Попасть под машину или замерзнуть — это не гарантия верной смерти.

— Я не собиралась умирать, — шепчу я. — Просто улизнула из дома, потому что на следующий день меня должны были привезти сюда. Мне необходимо было еще немного времени для себя.

В ту ночь я вообще не думала о смерти. Я бы солгала, если бы сказала, что не помышляла об этом в прошлом. Но каждый раз, когда думала о том, чтобы покончить со всем, не могла этого сделать. Передо мной возникало разочарованное лицо бабушки, и это было невыносимо. Она воспитывала меня так, чтобы я не сдавалась и боролась. Она вырастила бойца.

Мисс Люсия упирается локтями в колени. Ее поза такая же агрессивная, как и вопрос, который она задает.

— Тогда, как назовете то, как вы поступили со своим мужем в ту ночь?

— Во-первых, — защищаюсь я, ненавидя, что она выставляет меня какой-то преступницей, — намеренно я ничего ему не делала. Я не хотела, чтобы он пострадал.

Но это, похоже, вранье. Я подставила Кэша, спрятав ботинки, заперев его в спальне, чтобы он не мог последовать за мной, тем самым вынудив его выпрыгнуть из окна. Я никогда не поступала настолько безрассудно.

Разве нормальная женщина сделает подобное с мужчиной, который ее любит?

Может, я чокнутая.

— Мидоу, — предупреждает она, — вы не понимаете всю серьезность ситуации. Вы ищете оправдания своим действиям, которые, как убеждает ваш мозг, были логичными.

Я делаю самый глубокий вдох, на какой только способна, но мои плечи остаются опущенными в знак поражения. Теперь мисс Люсия считает, что я запуталась.

Может быть, во всем виноваты сны? Это не признак того, что ко мне возвращается память. Просто я гребаная психопатка.

— Я заперла Кэша в спальне и понимала, что совершаю ошибку.

Вот.      

Я сказала то, что она хотела услышать.

Хотя, не уверена, считала ли я тогда свои действия неправильными. Я делала все, чтобы получить желаемое. А я желала пробежаться по кукурузе и почувствовать, как она щекочет мою кожу.

— Я поступила, как эгоистка. Я — эгоистичный человек. — Говоря правду, я лишь усиливаю боль.

Я унизила взрослого мужчину, заставив его бегать по улице в пижаме в поисках своей жены. Он весь в ушибах, внутри и снаружи. Из-за меня.

Я не просто эгоистка. Я отвратительный человек.

— Спасибо, — говорит она, как будто я наконец сделала шаг в правильном направлении.

Уверена, это должно вызывать у меня чувство гордости, но ничего подобного. Я чувствую себя хуже прежнего. И мне так унизительно чувствовать себя задницей — вот почему терапия приносит больше вреда, чем пользы.

— Я могу идти?

— Вы пройдете терапию, которую я предлагала?

Если это означает, что мы больше не будем повторять одни и те же истории каждый раз, то да.

— Я согласна.

Сейчас я могу думать лишь о том, чтобы побыстрее уйти. Если я останусь в ее кабинете еще хоть на секунду, то задохнусь.

Я превратилась в девушку, которая всегда говорит: «Да». Потому что мне постоянно указывают, что делать.

Сколько раз я раньше слышала «Нет»? Сотни? Тысячи? Это единственное слово, которое Кэш все время мне повторял. Одно короткое слово способно поднять во мне такую же волну возмущения, как и мое отношение к мужу.

И я знаю, что ничего не изменится ни у меня, ни у Кэша, пока проблема заключена во мне. Пока проблема — я сама.