Три

Возвращение русского

Мила

Прошла неделя с той перестрелки. Долгая, тяжёлая, выматывающая неделя. Иногда мне кажется, что я всё это придумала — как он накрыл меня собой, как защищал. Но шёпот в нашем кругу говорит об обратном. Это было. Это действительно было. Он вмешался. Когда начали свистеть пули, он выбрал меня.

Может, я была дурой, если думала, что его защита что-то значит.

Когда всё закончилось, он просто поднял меня на ноги, бегло осмотрел, не ранена ли я… и ушёл. Будто ничего не произошло. С тех пор — ни слова, ни взгляда. Пустота.

Но я не могу выкинуть его из головы. Каждую ночь — снова и снова — я чувствую его прикосновения. Его пальцы, отбрасывающие мои волосы с лица. Рука на моей талии. Его горячее дыхание у моего уха…Чёрт. Это снится мне каждую ночь.

Я отгоняю эти мысли — им не место сейчас. Особенно не за этим столом, когда мы все сидим за завтраком. Я уже собираюсь откусить кусочек яблочного пирога, когда отец говорит:

— Рафаэль Иванов придёт сегодня на ужин. Я ожидаю от вас обеих примерного поведения.

У меня в ушах начинает звенеть. Я не могу проглотить. В горле — как будто цемент.

Я задыхаюсь, начинаю кашлять, почти захлёбываясь, и Лейла тут же хлопает меня по спине. Я хватаю стакан апельсинового сока и силой вливаю его в себя. Глаза режет от слёз. Он придёт сюда? После стольких лет? Я не хочу спрашивать. Но вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить:

— Почему?

Взгляд отца мгновенно падает на меня — холодный, тяжёлый, как лёд. Он ненавидит, когда ему задают вопросы. Но мне нужно знать. Пожалуйста, скажи, что это из-за меня.

Скажи, что он приходит за тем, что всегда принадлежало ему. За тем, чего я ждала.

— Ты правда думаешь, что я не поблагодарю человека за то, что он защитил мою дочь? — произносит отец, чуть приподняв бровь. Его голос — спокойный, почти насмешливый. Он откидывается на спинку стула и усмехается:

— Албанцы с итальянцами не смогли удержаться даже одну чёртову ночь. Как животные. Ни дисциплины, ни самоконтроля.

Я киваю и вытираю уголки рта салфеткой. Под столом нога подрагивает, не в силах остановиться. Мне нужно больше. Мне нужно понять зачем, но я не могу выглядеть слишком отчаянной.

— Это как-то… странно, да? — Лейла вслух озвучивает мои мысли, спокойно намазывая клубничное варенье на тост, будто у нас обычное, ничем не примечательное утро.

— Русские нас вообще-то не любят. С чего бы ему соглашаться на ужин? Даже не это — с чего бы ему вообще помогать Миле? — Она хмурится. — В этом нет никакого смысла.

Повисает тяжёлая тишина. Она права. И мы все это знаем. Я бросаю взгляд на отца. Лоб напряжён, а та самая вена на виске вздулась — всегда появляется, когда мы начинаем задавать слишком много вопросов.

— Перестань совать свой нос не в своё дело, девчонка, — рычит он, сверля Лейлу взглядом. — Твоя работа — выглядеть красиво и молчать.

Я сразу понимаю: у него опять один из тех дней. Лейла закатывает глаза и отворачивается, а я едва сдерживаю смешок. Отец прочищает горло, поправляя свой Rolex:

— Чтобы ответить на твой вопрос, идиотка, — произносит он с такой снисходительностью, что кровь стынет. — Они, наверное, наконец поняли, что я не имел никакого отношения к тому пожару. Хочется им альянс вернуть. Он снова смотрит на часы, потом поднимает взгляд:

— Платья будут здесь примерно через час.

Лейла смотрит на него, выдавливая из себя те самые глаза котёнка, которые могут пробить даже камень. Чёрт, даже меня пробивают, хотя я знаю этот приём наизусть.

— Пожалуйста, — говорит она, — только не тыквенно-оранжевое в этот раз? И, может… хоть что-то, что реально прикрывает тело, а не просто выглядит как топ?

Ничего нового. Для отца мы — куклы. Он нас наряжает: для приёмов, для сделок, для ужинов, как сегодня. Мы никогда не выбираем, что надеть, если это имеет значение для него. И это… это всегда казалось немного неправильным. Странным.

И всё же… несмотря ни на что — его правила, его вспышки гнева, его холодность — он любит нас. По-своему. По-дурацки. Но любит. Он резко переводит взгляд на Лейлу, челюсть сжата так сильно, что по лицу проходят жилы.

— Наденешь то, что я тебе дам, и заткнёшься по этому поводу, — рычит он, ругаясь себе под нос. Затем одним движением пальца отсылает нас по комнатам.

Лейла опускается на месте, расстроенная — это написано у неё на лице. Я понимаю её. Я чувствую то же самое. Мы не получили ни одного внятного ответа. Но вытянуть что-то из отца — всё равно что выдрать себе зуб плоскогубцами.

Я захожу в свою комнату и начинаю расхаживать. Туда-сюда. Снова и снова. Он придёт ради меня? Понял ли он, что то, что было между нами, — это было настоящее? Что-то, достойное второго шанса? Сомнения проникают в голову. Он ведь не из тех, кто увлекается эмоциями. Он холоден, расчётлив. Всегда держит всё под контролем.

Но… всё-таки? Может быть? Я не знаю.

Я иду в ванную, копаясь в ящиках в поисках той маски для лица, которую Лейла мне отдала ещё пару месяцев назад. Тогда мне было наплевать. Сейчас — нет. Наполняю ванну горячей водой, размазываю маску по лицу и опускаюсь в жар, пытаясь расслабиться. Но как мне расслабиться, зная, что сегодня вечером я окажусь лицом к лицу с проклятием всей своей жизни? Мне снова придётся смотреть в эти зелёные глаза. Слушать его голос. А если он заговорит со мной? Я звучала бы жалко, отчаянно — и, может, так и есть — но как я могу притвориться, что он не был огромной частью моей жизни? Как я могу просто стереть его из себя? Я вздыхаю, беру бритву и начинаю брить ноги. Потом — руки. Потом — подмышки. Ритм бритвы по коже почти успокаивает. Почти. В голове всё ещё шум. Мысли крутятся, как бешеные. Я не могу перестать думать о нём. О сегодняшнем вечере. Моя рука замирает чуть ниже. Зависает над местом, к которому я раньше бритвой даже не приближалась. Мне никогда не было до этого дела. Но сейчас… что-то меня толкает. Как будто я должна быть… другой. Чище. Лучше. Более… уязвимой. Для него. Зачем я это делаю? Но прежде, чем успеваю остановить себя, я уже брею и там. Не знаю — для себя ли, для него, или, может быть… и для нас обоих. Я всё смываю. Горячая вода смывает остатки мыла и маски. Кожа кажется гладкой, свежей. Выхожу из ванной, берусь за полотенце, вытираю тело. Зеркало запотело, но я вытираю его ладонью — чтобы посмотреть на себя.

Кожа бледнее, чем я помню. Я почти не вижу солнца, а с зимой это вряд ли изменится.

Я провожу пальцем по ключице, затем — ниже, к груди. Они маленькие. В лучшем случае — B-cup. Понравятся ли они ему? Наверное, нет. У каждой девушки, с которой я его видела — у всех грудь в два раза больше моей. Я сжимаю свои ладонями, задаваясь вопросом: а не хотел бы он, чтобы они были больше? — Уф! — вскидываюсь я, хлопая себя по лбу. Хватит. Чёрт, хватит думать о нём. Если я ему нужна — значит, я ему нужна.

Если нет… я просто пойду дальше. По крайней мере, именно так я пытаюсь себя убедить.

Дверь распахивается, и я поспешно закутываюсь обратно в полотенце, вжимая его в себя, как броню. Сердце подпрыгивает — но это всего лишь Лейла, вваливается как ни в чём не бывало, скользит по мне взглядом с головы до ног… и свистит сквозь зубы.

— Горячая штучка, — ухмыляется она.

Я сверлю её сердитым взглядом:

— Ты вообще когда-нибудь слышала о личном пространстве?

Она только смеётся и качает головой, будто это я тут — нелепая.

— Ты моя сестра. Какое ещё, к чёрту, личное пространство?

Я закатываю глаза и тяжело вздыхаю, но она уже крутится по комнате, её солнечная энергия заполняет всё пространство, как всегда.

— Платья прибыли, — пропевает она и останавливается передо мной с такой улыбкой, что могла бы осветить весь Лас-Вегас.

Я прищуриваюсь, изучая её лицо:

— Почему ты такая счастливая?

Улыбка Лейлы только ширится, она подходит ближе, почти вплотную. Её голос опускается до шепота:

— Шанс всей жизни.

Я наклоняю голову, сбитая с толку:

— Что ты имеешь в виду, Лейла?

Она отступает назад, всё с той же загадочной улыбкой:

— Ничего, — отмахивается она, будто это совсем не важно… но в её глазах что-то есть. Игривое. Почти зловещее озорство.

Я не успеваю надавить на неё, как она хватает меня за руку и тянет к кровати. Там, на покрывале, разложены два платья. Оба — потрясающие, сверкают в мягком свете, как волшебные.

Она указывает на то, что справа:

— Это твоё.

Чёрное, длинное, с тонкими бретельками и глубоким V-образным вырезом. Чашечки украшены тонкими золотыми цепочками, такие же цепи обвивают талию, будто заключают её в рамку. Оно великолепно. Оно опасно. Это платье не для того, чтобы просто носить. Это платье надевают, когда хотят, чтобы их заметили. Когда хотят, чтобы их запомнили. Я поднимаю его и прикладываю к себе, подхожу к зеркалу. Золотые цепочки ловят свет именно так, как надо. Лейла стоит позади, её отражение рядом с моим. Она смотрит.

— Отец всегда достаёт тебе лучшие платья, — говорит она, и в голосе звучит лёгкая зависть.

Я не хочу врать. Не хочу, чтобы она чувствовала себя хуже. Поэтому просто говорю:

— Ты права. Прости. Это несправедливо…

Но твоё платье тоже красивое. Я бросаю взгляд на её красное платье столь же потрясающее, просто более сдержанное.

Лейла кивает, её пальцы скользят по ткани собственного платья. Она садится на кровать, и в её лице появляется нечто более серьёзное.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она. — Ты ведь снова увидишь своего друга детства.

Я замираю и выдыхаю.

— Я… взволнована. Но и немного нервничаю. Всё изменилось.

Её рука тянется к красному платью рядом, она гладит его, потом сглатывает и тихо спрашивает:

— Ты в него влюблена? Или что-то вроде того? Ты краснеешь каждый раз, как его имя звучит.

Вопрос застаёт меня врасплох. И стыд обрушивается внезапно. Одна только мысль признаться, что я хочу его — только чтобы потом он меня отверг… это слишком. Слишком рискованно. Слишком больно. Я смеюсь, быстро отмахиваясь: