15

15

Ищу того, кто действительно слишком серьезно к себе относится.

Ава

Сэм из «Hinge», оказывается, король викторин. Обычно меня привлекает интеллект, поэтому я решила, что он неплохой кандидат для свидания. К сожалению, он невероятно напряженный и, как ни странно, у него даже хуже навыки общения, чем у меня. Он ведет себя так, будто этот паб-квиз — отборочный тур на Олимпиаду.

Я извиняюсь и пробираюсь между столиками других команд в сторону туалета. Прислонившись к кафельной стене, я задумчиво смотрю на экран телефона. Думаю написать Джози, но она, как обычно, задерживается на работе и вряд ли сможет отвлечься на мои проблемы. Открываю новую переписку.

Ава: У меня полный провал на этом свидании.

Финн: Кто это? Удали мой номер.

Я закатываю глаза и отвечаю.

Ава: У тебя есть планы на вечер?

Финн: Ты не можешь просто звать меня каждый раз, когда твое свидание идет не так.

Финн: Я не буду твоим подкаблучником.

Через секунду приходят еще два сообщения.

Финн: Но нет, планов нет. Подкаблучник к твоим услугам.

Финн: О чем думаешь?

Ава: Ты же хотел покататься на лодке?

Финн: Это опять будет как с автобусной экскурсией, где ты полностью проигнорировала мои желания и сделала по-своему?

Ава: Если подкаблучник струсил, так и скажи.

Проходит несколько мгновений.

Финн: Где встречаемся?

Когда я возвращаюсь за столик, уже идет четвертый раунд. Я торопливо прощаюсь с Сэмом, который даже не замечает, что я ухожу.

— В каком году группа Blink-182 выпустила свой одноименный альбом? — голос ведущего разносится по залу, а Сэм яростно пишет что-то на нашем бланке.

— Мне кажется, это 2003, — говорю я.

Он поднимает на меня взгляд, зрачки расширены, словно он пьян от осознания собственной всезнайки.

— 2004, — бросает он, закатывая глаза и отворачиваясь, чтобы сосредоточиться на следующем вопросе.

Это определенно был 2003.

Финн прислонился к стене у станции «Воксхолл» с той же небрежностью, что и вечерние тени, растянувшиеся по земле между нами. В лучах заката синие полосы его рубашки ярко выделяются на фоне кожи. Увидев меня, он отталкивается от стены, и на его лице появляется ухмылка Чеширского кота.

— Как мило, что ты пришла. — Он делает шаг вперед, и на мгновение мне кажется, что он собирается обнять меня, но затем засовывает руки в карманы, сохраняя непринужденный вид. Его карие глаза на свету становятся янтарными, еще теплее, чем обычно.

— Прости, — отвечаю я, — автобус ехал дольше, чем я ожидала.

Хотя солнце палило весь день, в воздухе витает статическое напряжение, и я надеюсь, что скоро жара спадет.

— Ничего страшного. — Он пожимает плечами, следуя за мной через улицу, снова доверяя, что я веду его к чему-то из его списка желаний, а не к чему-то зловещему. — Я развлекался, наблюдая за людьми.

— Я тебя ни от чего важного отвлекла?

— Ни от чего интересного. — Он небрежно машет рукой. — Хочешь рассказать о свидании?

— Не особо. Он был умник, но не в милой форме.

— А что такое милая форма? — Он закатывает рукава.

— Моя, конечно. — Мы выходим на набережную. — Я очень милая и добрая, как тебе хорошо известно.

Он поднимает брови, но благоразумно молчит.

С каждым днем солнце светит дольше, небо становится голубее, и город наполняется волшебством. Несравненная радость первого дня, когда можно выйти без куртки. Атмосфера, когда Англия выигрывает матч, способная поджечь весь мир. Люди, вытекающие из пабов после работы, как жидкость, смеющиеся и собирающиеся лужами на тротуарах.

— Летом Лондон — это что-то особенное, — наконец говорит Финн. — Чувствую, меня обманули. Я ожидал серого неба и дождя, а вместо этого получаю вот это?

— Если Париж — город любви, то Лондон — город непредсказуемой погоды, — отвечаю я, прочищая горло.

Финн задумчиво поджимает губы.

— Я бы назвал его Городом голубей с изуродованными лапами.

— Городом, где ты выбираешь сторону — Север, Юг, Восток или Запад — и остаешься верен ей навсегда.

— Городом, где температура в центральной линии достигает таких высот, что граничит с нарушением прав человека.

— Городом, где ты стоишь на эскалаторе строго справа и никогда-никогда слева, или да поможет тебе Бог.

Наш смех сливается воедино, и я замечаю, что мы идем в ногу. Я намеренно сбавляю шаг, чтобы выйти из ритма.

— Париж — не город любви, — тихо говорит Финн. Он усмехается, видя мои поднятые брови. — Понимаю, это звучит так, будто я озлоблен из-за того, что там произошло в моих прошлых отношениях. Но я так думал и раньше.

Мы отходим в сторону, пропуская роллера, и я говорю.

— Ладно. Докажи.

— Я готов умереть на этом холме, чтобы было понятно. — Он улыбается. — Это потрясающее место, не пойми меня неправильно. И у него куча плюсов: история, еда, искусство…

— Финн, Париж тебя не слышит. Можешь ругать его, если хочешь. Я не расскажу.

Он взрывается смехом, от которого я тоже улыбаюсь, и в этот раз не стараюсь скрыть это.

— Ладно, ладно. Если Париж и правда город любви, то это любовь в стиле дешевых ромкомов. Понимаешь?

— Я там никогда не была, — признаюсь я, хотя поезд из Лондона идет меньше трех часов, а самолет — и того быстрее. — Но даже если бы я любила путешествовать, Париж не был бы в моем списке. Его репутация города для пар отпугнула бы меня.

— Вот именно! Другие французские города гораздо романтичнее. Дружелюбнее, красивее, с не меньшей культурой. Мне Париж нравился, но весь мир делает вид, будто это идеальный живописный город, хотя на самом деле он довольно грязный.

— И ты думаешь, Лондон больше заслуживает звание города любви?

Он задумывается на несколько секунд.

— Нельзя просто так взять и назвать место городом любви. Оно должно это заслужить. Так что… да, возможно, со временем Лондон мог бы им стать. — Его золотистые глаза останавливаются на мне. — Он не полагается на внешнюю красоту. Он романтичен менее очевидным образом.

— Он быстрый и шумный, — говорю я. Как будто в подтверждение, мимо проносится полицейская машина с воем сирены.

— Разве люди не хотят любви, которая будет такой же — яркой и без компромиссов?

— Некоторые — да. — Я задумываюсь, представляя, как он обыграет мои следующие слова. — Но люди здесь бывают закрытыми. Они не всегда приветливы.

— Конечно, но защищаться — это не плохо. Мне кажется, это место принимает тебя таким, какой ты есть. Для меня это очень романтично.

Лондон — единственное место, с которым я чувствую связь, и не знаю, зачем спорю с его романтическим взглядом.

— Все знают, что Лондон может разжевать тебя и выплюнуть, прежде чем ты поймешь, что он вообще был голоден.

— Но перед этим он заставит тебя почувствовать себя особенным. Думаю, я бы согласился на несколько мгновений на вершине мира, даже зная, что это ненадолго, просто чтобы сказать, что испытал это.

Мы проходим мимо пожилой пары на скамейке, смотрящей на реку. Их головы и руки соприкасаются — две души, сплетенные на берегу Темзы.

— И он чертовски стар, — наконец говорю я. — Непоколебим.

— Верен. Хранит все твои секреты. — Финн смотрит на меня, и его вечная улыбка озаряет лицо. — Теперь ты понимаешь, о чем я? — Не дав мне ответить, он широко раскрывает глаза, и в лучах солнца я понимаю, что он увидел то, что искал. — Что это?

— Это, Финн, та самая лодка, о которой ты мечтал.

Покататься на лодке. Пункт четвертый в списке Финна.

Даже в угасающем свете плавучий бар «Tamesis Dock» — яркое пятно на фоне реки. Навсегда пришвартованный между Ламбетским и Воксхоллским мостами, он выкрашен в синий и желтый, украшен эклектичным декором и гирляндами на открытой верхней палубе. Во время отлива он стоит на камнях и речном мусоре, но сегодня вечером слегка покачивается на воде.

— Ладно, — говорит Финн, входя внутрь и пригнув голову, повышая голос над гулкой суетой, — это куда лучше, чем автобусная экскурсия. Без обид.

Когда мы пробираемся к небольшому разрыву в толпе у бара, украшенного канатами и рыболовными сетями, Финн жестом предлагает мне пройти первым, пока долговязый бармен ожидает нашего заказа.

— Можно мне «Апероль Спритц¹⁷»? — спрашиваю я.

Он улыбается и кивает, затем переводит взгляд на Финна, который, не отрывая от него глаз, говорит:

— «Джин-мартини¹⁸», пожалуйста.

— Грязный?

— Грязнючий, — отвечает Финн низким гулом, пока тени от свисающих ламп танцуют на его лице. Глаза бармена расширяются, и он торопливо удаляется к другому концу стойки, без сомнения, чтобы прокручивать в голове это слово вечность.

Я наклоняюсь к Финну, чтобы он мог расслышать меня в шуме.

— Тебе не стоит так делать.

— Как именно? — спрашивает он, невольно приближаясь еще ближе, уголки его губ дрожат от улыбки, хотя ничего смешного мы не сказали.

— Этот бедный, ничего не подозревающий человек просто хотел принять твой заказ, а ты его практически соблазнил.

— Все любят, когда их соблазняют, разве нет? — Он приподнимает бровь и ждет моего ответа.

Я сужаю глаза и отступаю на шаг.

— К твоему сведению, — легко говорит он, — Апероль на вкус как микстура от кашля, смешанная с дешевым парфюмом.

— Это должно быть их новым слоганом.

— Думаю, это, возможно, приобретенный вкус, — предполагает он.

— Приобрети тогда вкус.

— Ой. — Его глаза ловят мои в тусклом свете бара, и я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Я все больше осознаю, что большая часть коричневого в его глазах уступила место зрачкам, и даже на таком расстоянии от него исходит тепло.

— Ты еще говоришь; мартини? — Я пытаюсь игнорировать то, что творится у меня в голове. Однако мое бешено колотящееся сердце имеет другие планы. — Как будто кто-то засунул антисептик для рук в шейкер и подумал: «Хм, знаешь, что сделает это лучше? Оливка!»

Бармен возвращается с нашими напитками, аккуратно ставит их на стойку и украдкой бросает взгляд на Финна с его вечной полуухмылкой, прежде чем протянуть нам терминал для оплаты. Финн прикладывает телефон, не давая мне возможности возразить, и на экране мелькают несколько пропущенных звонков.