Глава 31. «Люк, я твой отец»

Бар был почти пуст, хоть в этом сегодня повезло. Середина рабочего дня – строители еще вкалывали, а студентов и прочих праздношатающихся, ищущих в «Лаки» особое состояние души, вахтовики своим появлением спугнули раньше.

Кроме Кита, вставшего колом у входа, в зале сидела парочка за столиком у окна с двумя чашками кофе, да пожилой господин в пиджаке и при галстуке – вот он, кажется, тут надолго. Из тех клиентов Эшера, которые присасываются к чужим эмоциям и уходят не столько полные алкоголем, сколько необходимой энергией.

Я приглушила звук голоса, чтобы слова не долетали до ушей барного «вампира»:

– Вот, – и выложила на стойку игрушечного медвежонка.

Если бы бармен удивленно посмотрел на меня и сказал что-то вроде: «Ты что – в детство впала?», я бы сразу успокоилась. Но Эшер уставился на медвежонка с таким видом, словно я вывалила перед ним клубок гремучих змей, и чем дольше он смотрел, там больше невинная игрушка превращалась в улику. Прямую, неопровержимую, железобетонную улику. Зал «Лаки» вдруг поплыл, зарябил, рассредоточился в мареве. Реальным в нем сейчас оставалась только чуть потертая барная стойка с плюшевым медвежонком на ней.

– Эшер… Сколько тебе лет? И как твое имя написано в паспорте?

– Сорок пять, – ответил он. – Мне было тринадцать, когда ты родилась…

Зуд под кожей – словно миллионы колючих крошек набились под одежду и впиваются при каждом движении. Что-то было такое в его взгляде. И в голосе, каким он это сказал.

– Капитан Очевидность, – я даже смогла улыбнуться и как бы пошутить. – Ты прекрасно сохранился.

Он пропустил мимо ушей комплимент, который, впрочем, звучал больше как обвинение.

– Ты была белым одеялом в смешных уточках. Лица даже не видно.

– Это можно сказать про любого младенца.

– Знаешь же, что речь не об этом…

– Тогда мы опять возвращаемся к первому вопросу, – задушевно-противным голосом сказочника протянула я. – И как тебя на самом деле зовут?

«А почему у тебя, бабушка, такие большие глаза?».

– По свидетельству о рождении я – Асир, – кивнул он. – Просто на нашем языке оно звучит как нечто среднее между Асир и Эшер. Последнее мне нравится больше.

– А твоя фамилия, Асир-Эшер?

«Почему у тебя, бабушка, такие большие зубы?»

– Кейро. Асир Артурович Кейро.

Я сглотнула.

– Так…

– Я твой дядя…

Я должна была обрадоваться по всем законам жанра. Но вместо этого внутри все покрылось коркой льда. И билось теперь прозрачной острой сосулькой в висок:«Люк, я твой отец».

– Брат твоего отца.

Мне стало его даже жалко, когда он, наконец-то выдохнув это, побледнел как смерть. В глазах: недоверие и радость. И вина, и надежда. Много всего замелькало как в детском калейдоскопе в хищных и прекрасных глазах Эшера.

– Это ты мне подарил? – я кивнула на медвежонка.

Могла бы и не спрашивать. Его взгляд с самого начала обличал с потрохами.

– Я. Ты же уже поняла.

– Следил за мной тридцать лет?

Он покачал головой.

– Не следил, а присматривал. И только первые пять. Потом это стало опасно. Я залег на дно. Представь мое удивление, когда однажды ты появилась в моем баре. Вылитая Лейла, ошибиться невозможно.

– Но почему опасно? Да вообще, черт возьми, что это все такое?

Вопросов было чрезвычайно много, и они, столпившись на выходе, образовали глухую пробку. Я ей словно заткнулась.

– Тебя нельзя было оставлять с ней, а идти некуда, я жил тогда в общаге. Пришлось оставить тебя у порога…

– У порога избушки в глухом лесу?

– Разве ты не оказалась в детском доме? – растерянно спросил Эшер.

– Как ты мог забыть? – я покачала головой. – Меня привела в приют какая-то женщина, у дома которой ты меня оставил… И жила она в глухом лесу.

– А, – вспомнил Эшер. – Да не в таком уж и глухом! Мне тогда казалось, что это хорошее место. Нужно было заметать следы, у нее нюх, когда совсем обратилась, стал нечеловеческий. Я даже взломал в каком-то детском саду кабинку и украл чужую шубку, чтобы хоть немного прикрыть твой запах. А оставил на пороге, потому что, увидев меня, та женщина стала бы расспрашивать, а так – беспризорная маленькая девочка.

Странно, что он забыл. Хотя столько времени прошло! Я-то вот вообще ничего не помню.

– Так меня звали…

– Ольга… Леля…

– Это черте че… – только и смогла выдохнуть я. – Я была готова к тому, что окажусь плодом порочной страсти инопланетянина и морского дельфина, а вовсе не к этому вот… Лейла точно моя мать?

– Твоя мать, – он повторил словно эхо. – Была до того, как…

Я посчитаю до десяти или, лучше, до пятидесяти…

Раз, два…

В фильмах обычно бурно радуются обретенным родственникам, а я с трудом проталкиваю воздух сквозь спазмы в горле. Почему так тяжело? Наверное, потому что у меня не так много было в жизни убежищ, куда я могла вообще пойти.

Три, четыре…

У нормальных людей обычно это родительский дом. Даже те, кто не очень ладит в семье, знает – есть место, куда он приползет какой угодно побитый и униженный, и там всегда нальют чашку супа и уложат спать на кровать, каждую пружину которой он помнит всю свою жизнь.

Пять, шесть…

У меня таким местом был дом Ники и «Лаки».

Семь, восемь…

И вот одно из убежищ я сейчас потеряла, потому что «Лаки» больше никогда не будет той пещерой Алладина, полной сокровищ, которую я обожала. Бар стал местом, переполненным многолетним враньем. Онно залегло в кирпичах его стен, размазалось по углам, въелось под штукатурку. Кто-то может считать подобное своим домом, но только не я. Только не я.

Девять, десять…

– Выкладывай. Все выкладывай.

Эшер выпроводил немногочисленных посетителей, на двери бара повесил табличку «закрыто на спецобслуживание». Никакого обслуживания не намечалось, конечно, были просто мы трое. В сумерках пустой бар «Лаки» выглядел зловещим. Эшер оставил только угловое освещение, и сейчас я физически ощущала, как за спиной застыли темными силуэтами столы и стулья. Они словно буровили укоризненными взглядами: ворвалась, нарушила заведенный порядок, заставила погрузиться в тишину и темноту.

– Лейла, – я непроизвольно поглаживала медвежонка, так и лежащего вверх лапками на стойке. – Что она такое?

– Думаю, – не совсем уверено ответил Эшер, – она уже давно не Лейла.

– Умерла? – я избегала называть Лейлу Кейро матерью.

Покачал головой:

– Стала не человеком. Помнишь, я рассказывал, что родом из древнего, почти исчезнувшего народа?

– Для создания таинственной атмосферы?

– Какая к черту атмосфера, – он махнул рукой. – Это все правда. Я родился в небольшом селе в горах. Природа там, понимаешь такая, что жители волей-неволей – язычники. Живое все, дышит, над головой нависает. То мешает, то помогает. То спасает, то в могилу раньше времени загоняет.

– Кто? – Кит холодно прищурился.

– Вся природа вокруг, – пояснил Эшер. – Такая она там… Никуда не денешься от странных легенд и преданий. Они неразрывно вплетены в повседневную жизнь. Наши люди не любят общение с внешним миром, и когда-то правила в селе были очень жесткими, но со временем, как я и говорил, все как-то подвыдохлось. Но кое-что не ушло из нашей жизни, не могло уйти. – Он неожиданно обратился ко мне. – Аля, у тебя бывают провалы в бессознательное? Когда словно сливаешься с чем-то неизмеримо огромным, чувствуешь пульс звезд?

– Откуда ты знаешь?

Кит бросил на меня удивленный, непонимающий взгляд. И в самом деле, никто не знает о моей «тепло-красной» медитации. Полусне, полугрезе о необъятных просторах живой пульсирующей Вселенной, из которой я выхожу в реальный мир обновленной и полной сил.

Эшер удовлетворенно кивнул:

– Потому что я сам когда-то пытался научить тебя…

– Ты учил пятилетнюю девочку медитировать? – удивилась я.

Новоявленный дядя покачал головой:

– Не совсем так. Ты к этому пришла сама, у наших женщин это в крови. Но в племени за девочками, у которых открывается дыхание Лилу, внимательно… как бы наблюдают. Учат управлять этой силой. Тебя некому было. Вот я и старался. Как мог.

– Как получилось, – констатировала я. – Наверное, получилось хреново, раз…

– Аль, ради тебя я делал невозможное. Искал всю информацию по этой теме, соединял то, что помнил с детства с книгами и статьями. Есть единое правило: ритмы любой мало-мальски действенной медитации, основанной на дыхании, позволяют открывать двери в другие миры. Потому как все замки и ключи от них находятся внутри нас. Я пытался научить тебя тому, что понял, пока не стало сильно опасно.

– Но почему нельзя было делать это открыто?

– Да потому, черт побери, что твоя мать Лейла принадлежала к тем, кому Лилу дала свое дыхание. Она не должна была выходить замуж и иметь детей.

– Да что это значит?

– Я же говорю: она была из тех, кому открылось дыхание. А значит все, что появлялось у Лейлы, по древнему договору забирала Лилу. Перед нашими предками стоял паршивый выбор: или племя будет уничтожено внешними врагами, или женщины принесут кровавую клятву Лилу. Мужа и детей тем, на ком она остановила свое дыхание, следовало отдать в первую очередь. Таким женщинам лучше вообще не иметь никаких привязанностей. Когда у Лейлы с Оскаром все завертелось, сначала никто не заметил. А потом они решили бежать. Меня Оскар не мог оставить, с детства воспитывал, с тех пор, как родители из леса не вернулись. Вот мы все и сбежали. Оскар говорил, мы четверо – он, Лейла, я и еще нерожденный ребенок – самая настоящая семья, и пока мы вместе и верим друг другу, можем пережить любые невзгоды. Например, то, что бабка Лейлы нас в последний момент раскусила и вслед прокляла, очень жесткая была бабуля. Настоящая хранительница Лилу, хоть дыхание демоница на ней не остановила.

– Так по всему получается, ваша Лилу – это древняя демоница Лилит? – спросила я. – Черная Луна?

– Не думаю, что так буквально, – покачал Эшер головой. – Я много читал об этом, и пришел к выводу: у Лилит множество ликов, и Лилу, дарующая кровавое дыхание, только одна из ипостасей демоницы. Другое ее имя – птица ночи. Сова. Еще да, иногда ее называют Красной Луной. В отличии от Лилит, Черной Луны. Сама Лилит не снисходит до общения со смертными, скорее, она посылает свои «проекции».