- Думаешь, выйдет? - Лешка забарабанил пальцами по доске, на которой сидел.
- Должно получиться. Наши вот-вот подойдут. Слышите, как громыхает? Это от Дмитрова идут наши. А без пробок фашисты далеко не уедут, моторы запорят. Я только передние машины испорчу, чтобы задние выехать из тупика не смогли. Здесь машин двадцать скопилось.
- Боюсь, - честно признался Генька, - сидели спокойно, так бы и досидели до прихода наших. Ладно! Среди нас только ты, Лешка, стреляешь хорошо, возьми втихаря у Григория винтовку и подежурь у окон. Может, за Иваном побегут, тогда стрельнешь. И гранаты прихвати, они в каменной избе лежат.
- С гранатами осторожней, - заметил Ванюшка, - как чеку выдернешь, сразу кидай вниз, а то самого убьет. Только в спешке меня не взорви!
Маме Люсе сказали, что будут допоздна в церкви наблюдать за немцами: те собираются отступать.
Снег повалил сильнее. Ванюшка взял ключ от ржавого замка и поднялся на площадку к окну. Веревку выбросили наружу. Лешка занял боевую позицию у окна и передернул затвор винтовки, загнав гильзу в ствол. Гранату он положил в нишу около окна с правой от себя стороны. Вторую гранату взял вставший у двери Генька.
- Пока, Леша. - Ванюшка неслышно соскользнул по веревке на землю, покрытую снегом.
Он сразу же присел и стал наблюдать. Тихо. В темноте, окутавшей белую землю, можно было кое-что разглядеть, даже несмотря на падавшие снежинки. Около машин никакого движения, водители спали в избах, а часовые ходили где-то по внешней границе зоны.
Ванюшка ползком приблизился к наружным дверям церкви, поднялся во весь рост и вставил в замок ключ. Затем повернул его. Замок сразу же открылся: предусмотрительный Цапай заботливо смазал его внутренности машинным маслом, не трогая наружную ржавчину.
Оставив замок висеть на одной дужке и чуть приоткрыв дверь, Ванюшка выдохнул в темноту:
- Генька?
- Здесь, - донесся из притвора Генькин шепот.
- Если что, будь наготове! Я пошел!
И он пополз к грузовику, у которого шофер не запер дверь кабины после того, как положил на сиденье ящичек с инструментами: водителя неожиданно окликнул с крыльца ближайшей избы офицер, и тот вприпрыжку помчался к начальству. Больше немец не возвращался.
Вот и грузовик. Ванюшка залез на ступеньку кабины и плавно нажал на ручку двери. Дверца поддалась. Он тихо приоткрыл дверцу, забрался в кабину грузовика, нащупал ящик и переложил его с сиденья на пол. Прикрывая свет телом, чиркнул спичкой. Ключ лежал сверху. Иван также осторожно закрыл ящик, поставил его на сиденье и вылез из кабины. Потом он неслышно закрыл дверцу и пополз под грузовик. Зажигать под днищем спичку Ванюшка не решился. Он примерно представлял себе, где должна быть пробка маслобака, но прошло несколько минут, прежде чем ему удалось ее нащупать. К этому времени он весь вспотел от нервного напряжения и готов был заплакать от досады, что ничего не получается. Но все-таки он ее нащупал, эту пробку, и сразу успокоился. Теперь главное было не волноваться и не спешить. Иван вставил ключ в углубление в пробке и начал потихоньку нажимать. Пробка не поворачивалась. Он нажал сильнее. Проклятая пробка даже не шевельнулась.
У Ивана занемели поднятые вверх руки. Тогда он вынул ключ и лег животом на снег, чтобы дать немного отдохнуть рукам.
"До девяноста, - сказал он сам себе и стал мысленно считать: - Раз, два, три, четыре... двадцать, двадцать один..."
Дойдя до девяноста, он снова повернулся на спину, вставил в пробку ключ, уперся ногами в мерзлую землю, покрытую снегом, и что было сил рванул ключ на себя. Пробка сдвинулась.
- Я вам покажу, я вам покажу, проклятые! - с каким-то всхлипом выдохнул Иван и принялся выворачивать из днища пробку. Последние миллиметры он осторожно выкручивал ее руками, отодвинувшись, по возможности, в сторону, чтобы не запачкать одежду, когда хлынет масло.
Вывинтив пробку до конца, он прижал ее сначала к днищу, а потом резко отвел руку, отодвигаясь еще дальше от показавшейся тягучей масляной струи, которая стала стекать в снег. Пробку Иван положил в небольшую матерчатую сумочку, которую специально прихватил.
У второго грузовика пробка подалась сразу. Ванюшка быстро отвинтил ее, и снова черная жидкость потекла в снег. Сняв пробку у третьего грузовика, он почувствовал, что больше не может. Наступила реакция на нервное перенапряжение, и им овладело безразличие. Но тут он вспомнил капитана и дедушку Илью, подумал, что уже никогда в жизни нельзя будет встретиться с ними, услышать их добрые и мудрые речи. Оцепенение сразу исчезло. Ванюшка сжал зубы и полез под четвертый грузовик. Он вдруг сообразил, что совсем не боится. Правда, он очень устал, но страха не было. Он не сознавал, что его страх высушен ненавистью, потому что он всей душой ненавидел и презирал всех этих дрожавших от холода людей в длинных противных шинелях, которые силой захватили его землю и пытались растоптать все, что было на ней хорошего и светлого. Иван насмотрелся в последние дни на солдат врага. Кроме ненависти, смешанной с отвращением, других чувств они в нем не вызывали. Он был слишком мал, чтобы стрелять в них во время боя из винтовки. Но если бы ему удалось задержать до подхода наших частей несколько тяжелых вражеских автомашин с грузами, то он хоть как-то помог бы общей борьбе с ненавистным врагом. Ванюшка совсем не боялся смерти, но умирать не собирался. Он страстно хотел дожить до того дня, когда враг будет вышвырнут с его земли и полностью уничтожен.
Лешка до боли в глазах всматривался в белесую мглу за окном. Снег не то чтобы густо валил, но все же падал довольно споро, и уже в нескольких метрах от церкви разглядеть что-либо было трудно. Когда Ванюшка полез под второй грузовик, Лешка потерял приятеля из виду. Грузовиков было двенадцать. Они стояли по две машины в узком тупиковом прогоне, упиравшемся в большую пятистенную избу, в которой до прихода немцев размещалось правление колхоза. В распутицу и зимой колхозные шоферы старались не подъезжать к самому правлению, потому что прогон шел под уклон и выбираться обратно на площадь было трудно - машины буксовали. На этом и строился расчет Ванюшки: вывести из строя передние грузовики, тогда задним тоже не выбраться. Ванюшка взял ключ в грузовике, стоявшем в четвертой паре, потом полез под днище соседней машины.
Лешка понимал, что после четвертой пары Иван перейдет к третьей, потом ко второй и, наконец, к первой. Но где точно находился в данный момент Ванюшка, Лешка разглядеть не мог.
Неожиданно распахнулась дверь избы, расположенной посредине прогона, и кто-то с электрическим фонариком пошел к грузовикам. У Лешки неприятно похолодело в груди. В тот же миг он с некоторым удивлением отметил, что его руки осторожно поставили на край окна винтовку, а правый глаз прильнул к прицелу. Ствол винтовки начал плавно следовать за перемещавшимся светом фонарика. Свет сдвинулся к самому заднему грузовику, потом немец, наверное водитель, открыл кабину и на минуту забрался в нее. Минута эта показалась Лешке удивительно длинной. Наконец водитель покинул кабину, фонарик осветил в его левой руке что-то похожее на бутылку. Свет двинулся обратно к избе. Ствол винтовки в Лешкиных руках проводил прыгавший по снегу луч фонарика до самых дверей.
Когда открылась дверь избы, Ванюшка крутил пятую пробку. Услышав звук открываемой двери, он замер. Потом опустил ключ и распластался на снегу. Только теперь он почувствовал, что здорово промерз. Сначала Ванюшке показалось, что немец направляется прямо к нему, но шаги стали удаляться. Хлопнула дверца грузовика из задних рядов. Мысль отползти в сторону Ванюшка отбросил: его могли сразу же заметить и тогда тут же начали бы стрелять. Он бы не успел добежать даже до церкви и поэтому предпочел лежать неподвижно, почти не дыша. Немец немного повозился в кабине, потом снова хлопнул дверцей и, что-то напевая, пошел обратно в избу.
Ванюшка полежал еще две-три минуты, вслушиваясь в звуки ночи. В избе раздавались громкие голоса. Вдали в южной стороне глухо ухало, наверное, стреляли орудия. Ванюшка вздохнул и стал продолжать отвинчивать пятую пробку.