...Холодный день, небо свинцово-серое, похоже, что скоро выпадет снег. Выгружаемся на маленькой станции перед Киевом. Дальше поезда- уже не ходят: Киев еще в руках немцев. Походной колонной идем по лесным дорогам, вокруг стеной стоит оголенный, по-осеннему угрюмый черный лес. Уже в сумерках по понтонному мосту переходим Днепр. Киев где-то южнее и, если верить карте, не очень далеко. Снова углубляемся в лес. Наконец, останавливаемся в том же лесу, в сосняке. Здесь несколько землянок, судя по тщательности, с которой они оборудованы, недавних немецких. Как и все, я устал от долгого марша и намереваюсь соснуть. Но не успеваю я закрыть глаз, как меня находит Ильяшенко.
- Послушай, - говорит он мне, - может, завтра за Киев воевать, так надо во всех подразделениях провести беседы о нем - что за город, какова история, что значит он для нас, для хода войны. А подготовленных для такой беседы агитаторов нехватка. Будь время - собрал бы, проинструктировал. Но нет его, времени. Так что выручай. Ты же филолог, с высшим... Проведи такую беседу! Сначала в одной роте, потом - в другой.
Как не хочется подыматься! Но надо.
Я выхожу вслед за Ильяшенко.
Возвращаюсь довольный. Сначала не знал, как и начну. А потом огляделся, собрался с духом, вдохновился - откуда и слова взялись. Видел - тесно сидящие под соснами бойцы слушают меня не только б порядке дисциплины, а с интересом.
Вот теперь можно будет соснуть с сознанием исполненного долга. Сейчас заберусь в землянку...
Но меня прямо на ходу перехватывает связной:
- Вас начальник штаба вызывает!
Спускаюсь в землянку, где обосновался Берестов. Он сидит у дощатого стола, на столе - телефон и коптилка. Говорит, по привычке слегка наклонив голову и глядя на меня внимательными, с доброй хитринкой глазами:
- Поздравляю с повышением.
- С каким?
- Будешь пээнша один. Карзова забирают в дивизию, в оперативный отдел.
Я несколько ошарашен: с одной стороны - лестно, это действительно повышение. С другой - страшновато: справлюсь ли? Ведь пээнша один - это первый заместитель начальника штаба полка. С начальником штаба дивизии, с комдивом случается разговаривать, ответственные поручения выполнять. Да у Карзова и опыт какой - еще с Северо-Западного! А у меня?
Чистосердечно говорю о своих сомнениях Берестову. Но он отвечает полушутя-полусерьезно:
- А приказы, как известно, не обсуждаются. - И добавляет: - Что же касается опыта - так набрался ведь еще под Тросной. Действуй!
Так началась моя служба в новой должности, которую мне суждено было исполнять до самого конца войны.
Мы ждали, что наутро - это будет утро пятого ноября - мы войдем в число частей, предназначенных выбивать немцев из Киева.
На рассвете я вышел из землянки, увидел, что с одной стороны меж соснами на всю высоту, от крон до земли, просвечивает светло-пепельное небо. Внизу Днепр! - догадался я. Было известно, что мы остановимся близ берега, но ночью его нельзя было разглядеть.
Пошел туда, где между соснами светлело небо. Вот я уже на опушке. А за нею - береговая круча, темная, подернутая белесым туманом вода внизу, Днепр! Когда воевали в орловской степи, разве думали, что так быстро дойдем до Днепра?
Я остановился у самого края кручи, глянул вдаль, за реку. Противоположный берег скрыт туманом. Но выше тумана вдалеке просматривается неровная узкая синевато-серая полоса, в верхнем краю которой угадываются крыши зданий, под нею тянется лента черного дыма - наверное, какой-то пожар, а под этим дымом торчит тонкая темная черточка. Да это же колокольня Киево-Печорской лавры! Киев! Я вижу Киев!
Но идти в бой за Киев нам не пришлось: стало известно, что он уже в наших руках. Мы получили другой маршрут - не заходя в Киев, двигаться на запад, к Житомиру. Снова леса, необъятные сосновые леса... С ходу вступили в бой немцы начали наступление, стараясь вернуть Киев себе. Лесной бой, самый трудный, когда противник обнаруживается лишь тогда, когда с ним сходишься вплотную.
В этом бою враг атаковал нас превосходящими силами. Мы удержались на своих рубежах. Но где-то на флангах немцам удалось прорваться. Мы - вся дивизия оказались в окружении. В окружении - наступая. Было неясно, придет ли нам выручка и когда. Поступил приказ готовиться к прорыву. Но при прорыве может случиться всякое. Поэтому приказано было сжечь документацию штаба, карты, кроме тех, что на руках, списки. А затем выяснилось, что наши разведчики в кольце окружения нашли какую-то лазейку. И было принято решение-попытаться выскользнуть из кольца через эту лазейку. Мы начали выходить - скрытно, соблюдая полнейшую тишину, цепочкой, в затылок друг другу.
Помнится, шагая вдоль цепочки, в голову ее, я вдруг обратил внимание на одного из бойцов - чем-то его фигура показалась мне необычной. Боец как боец, в шинели и в шапке, с винтовкой на ремне, но что-то даже в походке его не мужское. Присмотрелся внимательнее, глянул в его лицо - да ведь это девушка! Нетрудно было догадаться: та, из куркинских! Вот отважная курянка! Все-таки сумела спрятаться - вернее, сумел ее спрятать милый, и бойцы об этом знали, да не выдали. И вот воюет она вместе со своим любимым. Не он ли вот этот, идущий в цепочке впереди нее высокий лейтенант?
Я прошел мимо, сделав вид, что ничего не заметил.
Мы вышли из окружения и продолжили наш путь на запад, путь, начатый от Курска. В начале декабря, когда еще не выпал снег, под Житомиром, близ Новоград-Волынского, выдерживали удар танковых дивизий Роммеля, переброшенных из Африки, - на нас шли танки песчаного цвета, цвета пустыни - немцы не успели их перекрасить. Мы выдержали этот удар, нанося который Гитлер надеялся взять реванш и за Курскую дугу и за Киев. Новый, серок четвертый год мы встречали в наступлении, на марше. Чуть позже, тоже в походе, узнали о разгроме немцев под Ленинградом - о полной ликвидации его блокады. Как я ликовал тогда!
Как начали от Курска, так и шли все дальше на запад. В феврале приняли участие в окружении и разгроме врага в Корсунь-Шевченковском котле. В весеннюю распутицу наступали по Украине, продвигаясь к Днестру, - Христиновка, Тульчин, Могилев-Подольский. Прошли Молдавию и в числе первых пересекли границу, форсировав Прут. А дальше мой полк наступал без меня - я получил осколок в ногу и был эвакуирован в госпиталь. Пока я там лечился, наша дивизия дралась под Яссами, брала Рымник - тот самый, суворовский, шла через Румынию дальше на запад. Догнал я своих только в августе, на подходе к венгерской границе. Наш путь был извилист - с боями пройдя Венгрию и повоевав в Чехословакии, мы снова вернулись на венгерскую землю. В марте сорок пятого в степи близ озера Балатон нам пришлось в еще более полной мере чем на Курской дуге испить чашу испытаний: мы выдержали яростный натиск эсэсовских танковых дивизий, измотали врага в его атаках, опрокинули его и снова пошли вперед. В предгорьях Альп, в австрийском городе Граце, уже вплотную сойдясь с нашими тогдашними союзниками, мы встретили День Победы. Путь на запад, начатый на Курской дуге, был завершен.
После того, как наступил мир, наша дивизия вернулась на родную землю. Как-то вскоре после этого, смотря по карте, сколько же прошли мы дорогой большого наступления, которое началось для нас на Курской дуге, под Тросной, я подсчитал: со всеми поворотами и отклонениями наш путь составил свыше трех тысяч километров - дороги войны извилисты.
Но даже если по прямой, то получится около тысячи восьмисот километров от орловской степи до альпийских предгорий.
Через сорок лет
Всем нам, уцелевшим на войне, а особенно тем, кому суждено дожить до сорокалетия Победы, судьба сделала весьма щедрый подарок - жизнь. Каждый из нас мог остаться где-нибудь на поле боя, где лежат многие наши однополчане. Мы живем, храня святую память о них, не дошедших с нами до рубежа Победы, память о трудном пути, пройденном нами к этому великому рубежу.
Сражение на Курской дуге особенно памятно нам. Ведь незадолго до него был Сталинград, и сталинградская победа сияла настолько величественно, что никто из нас даже и предположить не мог, что в какой-либо другой битве она может быть превзойдена хоть в каком-то отношении.