Глава 10

Марко

Настоящее

Мое сердце бешено колотится, когда я взбегаю по лестнице к квартире Слоан. У меня не было времени торчать здесь и ждать лифта. Пробежать двенадцать лестничных пролетов — немалый подвиг, но причина, по которой колотится мое сердце, не имеет ничего общего с физической нагрузкой, а целиком связана с ней.

От этого телефонного звонка мое сердце разорвалось надвое. Я понятия не имею, что, черт возьми, так отвлекло Слоан, или о чем, черт возьми, она говорила в своих сообщениях, но за считанные минуты она перешла от скулежа на меня к рыданиям. Я до сих пор слышу эти выворачивающие наизнанку звуки, грохочущие в моей голове. После пары минут общения с ней, она положила трубку, и с тех пор я едва мог дышать. Я не мог слышать никого, кроме нее, по телефону, так что я не думаю, что ей угрожала непосредственная опасность, но такая возможность все еще существует.

Мое сердце бьется где-то в моем гребаном горле, когда я наконец добираюсь до ее двери и стучу в нее.

Должно быть, она рядом с дверью, потому что я слышу, как она издает испуганный звук, когда мой кулак соприкасается с деревом.

— Это я, Слоан. Впусти меня, — кричу я.

Я слышу шарканье, прежде чем дверь приоткрывается, и вот она, с покрасневшими глазами и слезами, все еще стекающими по ее щекам. Она выглядит чертовски измученной и такой чертовски красивой, что это причиняет боль.

Я не жду, пока она будет спорить сама с собой, стоит ли приглашать меня войти, я просто толкаю дверь и прохожу мимо нее. Она фыркает, но не спорит, доказывая мне, что что-то не так, поскольку у нее даже нет сил бороться со мной.

— Что случилось? — Спрашиваю я, прислоняясь к подлокотнику дивана. Она закрывает дверь и поворачивается ко мне лицом.

— Я просто отвлеклась на минутку, тебе не нужно было приходить сюда, Марко. Я в порядке.

Такая хорошенькая лгунья.

— Ага. Если это правда, то что, черт возьми, ты сжимаешь в руке? — Я указываю на бумагу, которую она крепко сжимает в кулаке, приподняв бровь. — Покажи мне записку, Слоан.

Она качает головой и делает шаг назад.

Что, черт возьми, сейчас происходит? Это не моя Слоан. Моя Слоан боролась бы со мной зубами и ногтями, просто чтобы быть занозой в заднице. Моя Слоан дерзила бы мне, она послала бы меня к черту и выставила бы из своей квартиры. Что бы ни было на этом чертовом листке бумаги, это настолько выбило ее из колеи, что прямо сейчас она сама не своя.

Я приближаюсь к ней медленно, как к дикому животному. Когда я подхожу к ней, она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, в ее глазах-океанах собираются слезы. Я вижу момент, когда она ломается. Эти слезы вырываются на свободу и катятся по ее лицу, когда ноги подкашиваются под ней. К счастью, я вижу это в ту же секунду, как это происходит, и подхватываю ее на руки прежде, чем она успевает упасть на пол.

Слоан прижимается ко мне, когда я несу ее к дивану и сажусь, не забыв при этом поправить ее, чтобы она сидела боком у меня на коленях. Она прячет лицо у меня на груди, когда отпускает, пропитывая мою рубашку своими слезами, когда плачет, позволяя мне впитать ее боль.

Я не знаю, сколько мы так сидим, но я обнимаю ее, шепча ободряющие слова в ее волосы, пока она, наконец, не успокаивается. Она не отпускает меня. Я знаю, что это рискованно, но беру записку из ее рук и быстро читаю, пока она не растерялась. От слов на странице у меня кровь стынет в жилах.

Знают ли они? Они относятся к собственной смерти слишком легкомысленно.

Кто знает? И кто, черт возьми, отправил ей записку?

— О чем эта записка, Слоан? И кто, черт возьми, оставил ее для тебя?

Слоан напрягается, когда понимает, что я прочитал ее. Я даже не думаю, что она заметила, как я забрал у нее бумагу. Она отстраняется от меня и свирепо смотрит. Видя это выражение на ее лице, я должен бы расстроиться или разозлиться, но все, что я чувствую, — это облегчение от того факта, что она, кажется, приходит в себя.

— Убирайся. — Ее холодный тон не оставляет места для споров, но она уже должна знать, что я так легко не сдамся.

— Поговори со мной, Слоан. Сначала ты подумала, что кто-то следит за тобой, а теперь это? — Говорю я и машу запиской в воздухе. — Я волнуюсь, детка. Скажи мне, что происходит. — Нежность вырывается без предупреждения, и в ее глазах вспыхивает то, что можно описать только как опасность.

— Я не твоя, чтобы беспокоиться обо мне, Марко. Я не была твоей уже чертовски долгое время, если вообще была. Тебе нужно оставить меня в покое и не лезть в мои дела. А теперь убирайся к чертовой матери из моей квартиры, пока я не вызвала полицию или своего брата.

Я встаю и беру ее за подбородок пальцами, заставляя смотреть мне в глаза.

— Я уйду, но только потому, что знаю, что ты устала. Но не обольщайся, Слоан, это не последний раз, когда мы ведем этот разговор.

Я заставляю себя отпустить ее и отойти от нее, прежде чем направиться к двери. Я открываю ее, но прежде чем выйти, выкрикиваю ее имя через плечо. Она оборачивается, чтобы пристально посмотреть на меня, и я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке, когда я поворачиваюсь и иду назад.

— Ты всегда была моей, детка. И всегда будешь.

После того, как я ушел от Слоан вчера вечером, я позвонил Финну и сказал ему, что ему нужно приставить к Слоан телохранителя, если только он не хочет, чтобы к ней приставили одного из наших людей. После звонка я отправил сообщение в семейный групповой чат с просьбой о встрече.

Нам нужно выяснить, что, черт возьми, происходит с нашими поставками, и выяснить, кто, черт возьми, играет с нами. Это дерьмо со Слоан может быть совершенно не связано, но мое чутье подсказывает, что это как-то связано.

Я захожу в кабинет моего отца, где он и оба моих брата уже ждут меня. Обычно я прихожу сюда одним из первых, но я хотел убедиться, что Слоан нормально добралась до работы, прежде чем я приду. Их озадаченные выражения лица имеют смысл, они никогда не видели, чтобы я куда-нибудь опаздывал.

— Что у нас с тем, кто портит наши поставки? — Я ворчу.

— И это все? Даже не собираешься объяснить, почему ты опоздал? Ты в порядке? Я никогда в жизни не видел, чтобы ты куда-нибудь опаздывал, братишка. Я почти уверен, что мама родила тебя ровно в полночь в назначенный срок, — огрызается Лука. Я ворчу на него в ответ. Пришло время ему узнать о Слоан, но я хочу знать последние новости в первую очередь.

Он вздыхает и откидывается на спинку дивана, где рядом сидит Энцо, в то время как я прислоняюсь к стене лицом к ним, а папа садится в кресло.

— У нас ничего нет. Ни у кого ничего нет. Пострадали все четыре основные организации. — Имея в виду нас, ирландцев, колумбийцев и русских. — Поставки О'Брайена, похоже, страдают больше, чем остальные, но в любом случае нас по-прежнему обманывают, — говорит Лука.

— Может быть, это кто-то из них, но они делают вид, что их тоже бьют, чтобы скрыть это? — Спрашивает Энцо.

— Нет. Я думал, что это возможно, но я изучил это, и все кажется законным, — добавляет папа.

— Насколько больше пострадали ирландцы, чем все остальные? — Спрашиваю я, мои внутренние инстинкты кричат, что записка, полученная Слоан, не просто какое-то дурацкое совпадение.

— По крайней мере, вдвое больше, чем у всех нас, — говорит Лука, и я, не подумав, чертыхаюсь себе под нос. Звук не остается незамеченным, когда Лука поворачивает голову в мою сторону и сужает глаза.

Тем временем мой дорогой маленький брат-размешиватель дерьма ухмыляется мне. — Не потрудишься объяснить нам всем, почему ты так расстроен из-за того, что пострадали ирландцы, большой брат?

Я ворчу на него и сажусь. Я почти уверен, что сейчас меня будут допрашивать, так что могу устраиваться поудобнее.

Я переключаю свое внимание на отца. — Прошлой ночью Слоан подсунули под дверь записку. Нет никаких доказательств, что это связано с тем, кто издевается над нами, но мое чутье подсказывает, что это как-то связано.

Выражение лица моего отца за секунду меняется с непринужденного на разъяренное. Я чувствую прилив тепла от того факта, что он даже не знает ее, ее можно считать врагом, но мои чувства к ней стирают все, что могло быть направлено против нее, поскольку он автоматически переходит в режим защиты.

Лука переводит взгляд с меня на нашего отца, и я вижу, что его переполняют вопросы, но папа заговаривает прежде, чем он успевает их озвучить.

— Что говорилось в записке? И как она была доставлена?

— В записке говорилось: ‘Они знают? Они относятся к собственной смерти слишком легкомысленно’, но Слоан не стал уточнять, кто были эти "они" и о ком шла речь. Записку подсунули ей под дверь. Я не уверен, когда, но она нашла записку, когда поздно вернулась домой и разговаривала со мной по телефону.

— Извини, но кто, черт возьми, такая Слоан? — Спрашивает Лука, и Энцо хихикает.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем выдохнуть. — Слоан О'Брайен.

— Ты имеешь в виду девушку, которая посещала те вечера? Сестра-близнец Финна? Какого черта ты с ней разговаривал? Я даже не знал, что она вернулась в город.

Поехали.

— Она уехала из города десять лет назад, — говорю я, колеблясь, прежде чем сказать самое болезненное. — Она уехала после того, как я разрушил нас.

Лука моргает, по-видимому, не находя слов, в то время как мой отец и Энцо бросают на меня жалостливые взгляды.

— Я не знаю… Я не понимаю, что ты испортил? — Спрашивает Лука, когда, наконец, берет себя в руки.

— Мою жизнь, — признаюсь я с самоуничижительным смехом. — Я разрушил свою гребаную жизнь. Она моя Иззи, Лука, — говорю я, чтобы он понял, кто она для меня, и провожу ладонью по лицу.

Его глаза расширяются от шока. Он открывает рот, как будто собирается что-то сказать, прежде чем захлопнуть его и прищуриться. Это не совсем взгляд, направленный на меня, скорее, он пытается переварить информацию.

Черты его лица застывают, и я жду, что он обругает меня за то, что я мудак и скрывал это от него — что было бы справедливо — только мой старший брат шокирует меня до чертиков.