ГЛАВА 43

ГЛАВА 43

ДЖЕССИ

Я выходил на лёд больше раз, чем могу сосчитать.

Честно говоря, на данный момент я не уверен, на чем мое тело чувствует себя более комфортно —на льду или на обычной поверхности.

Грэм Дженкинс подобрал меня, когда я был маленьким, и дал мне шанс поиграть в игру, которую я любил. Но именно мой дедушка впервые познакомил меня со льдом, приведя однажды субботним утром на местный каток.

Несмотря на то, что он был большим фанатом, у него так и не было шанса сходить на игру “Destroyers”, потому что у него не было денег на билеты. Когда они задрафтовали меня, это было моим единственным желанием на тот момент. Я хотел бы, чтобы он все ещё был здесь и увидел, как я подписываю контракт, который, как он был убежден, я однажды заключу.

Папа всегда говорил, что он мечтатель, рабочий фабрики с мечтами о величии, которые никому не приносили пользы. До того, как я начал зарабатывать большие деньги и набивать его карманы, он говорил, что мне было бы лучше бросить хоккей и жить в реальном мире. Такие люди, как мы, не сделают себе имени.

Дедушка умер, когда мне было десять, но он видел, как я поступил на программу Грэма, и я никогда не забуду его лицо, когда сказал ему, что Грэхем связался с моей школой и спрашивал обо мне.

В этом была особенность моего дедушки. Его слезы радости были ни для кого, кроме меня. Он знал, что я предназначен для величия, и говорил мне об этом каждый чертов день. Он также сказал мне, что как только я начну играть ради заголовков, славы, денег или для кого-то ещё, всё будет кончено.

Я должен был играть для себя.

Каждая игра была такой же, как в младшей лиге.

Каждый раз, когда я зашнуровывал свои коньки, я делал это для того, чтобы осуществить свои мечты и ничьи больше. В какой-то момент я потерял голос своего дедушки. Сначала я думал, что это из-за того, что моя любовь к игре исчезла, и мне пришлось делать именно то, чего он умолял меня никогда не делать – играть из-за чего-то, кроме себя.

Но теперь я знаю, что моя любовь к хоккею никогда не исчезала; она просто была похоронена под тяжестью травмы, неузнаваема, пока я искал самоутверждение и причину чувствовать себя достойным. Я пытался забивать голы по совершенно неправильным причинам.

Когда моё лезвие касается свежего льда перед тем, как я готовлюсь к обычной утренней тренировке, я испытываю совсем не обычные ощущения.

Наконец-то я слышу себя. Я слышу, как мои коньки скользят по льду.

Я чувствую себя легче — и не только потому, что неделями не прикасался ни к одной капле алкоголя.

Впервые с тех пор, как я себя помню, я делаю это для себя. Из любви к игре. Я могу слышать своего дедушку, потому что его голос не заглушает этот чертов шум в моей голове. Лёд пуст с тех пор, как я вышел сюда раньше своих товарищей по команде.

Когда Мия спросила меня, почему я ухожу так рано, я сказал ей, что мне нужно опередить остальных и немного побыть наедине со льдом. Она не задавала вопросов; она просто улыбнулась и поцеловала меня на прощание.

Недолго думая, я подхожу и беру стопку красных конусов, разложенных в стороне, готовых для практики.

Катаясь по льду, я расставляю их в том порядке, который, как я знаю, запланировал тренер Берроуз. Красные конусы предназначены только для тестов на спринт и на ловкость.

Я жду, когда страх неудачи овладеет мной и скажет, что я не могу этого сделать. Я жду, что оправдания сами посыплются на меня, когда я закончу раскладывать их по льду.

За исключением того, что я не чувствую ничего из этого, когда останавливаюсь у центральной линии и закрываю глаза. Когда я делаю глубокий вдох, всё, что я чувствую, – это запах замерзающего льда подо мной. Всё, что я чувствую, – это размеренное биение своего сердца. Всё, что я слышу, – это мои собственные приятные мысли. И всё, что я вижу, – это Мию, лежащую подо мной этим утром, её щеки такого же цвета, как её розовые губы, когда я входил в неё и довел нас обоих до грани экстаза.

Когда я вхожу в первый поворот, я не задумываюсь и не анализирую распределение своего веса. Я работаю на автопилоте, моё тело подчиняется моему свободному разуму. Ледяной воздух хлещет меня по лицу, когда я иду на второй поворот.

Именно в этот момент, на полпути, я обычно замедляюсь. Адреналин работает против меня, когда я убеждаю себя, что никак не мог успеть вовремя. Я не заслуживаю того, чтобы хорошо проводить время.

Но мой мозг даже не думает об этом.

Потому что этот круг предназначен для меня.

Пересекая линию и тормозя, я запрокидываю голову и смотрю на яркие огни над головой, уперев руки в бедра и вдыхая кислород.

– Чёрт, это было быстро, – шепчу я в тишину арены.

– Я бы сказал, что ты самый быстрый, малыш.

Моя голова следует за звуком голоса, пока я не натыкаюсь на Грэма, сидящего на скамейке запасных команды гостей. Я ничего не говорю, не уверенный, что всё это не галлюцинация. Я подхожу к нему и опираюсь предплечьями о бортики.

Его лицо скрыто под оранжево-черной кепкой “Destroyers”, в левой руке он держит секундомер. Время показывает ровно тринадцать секунд.

Он по-прежнему не поднимает на меня глаза, продолжая смотреть на секундомер.

– На этой арене не осталось бы крыши, если бы ты сделал это на матче всех звезд.

Я упираюсь локтями в бортики и натягиваю свою черную шапочку.

Вот тогда он смотрит на меня. Я бы сказал, впервые за много лет он смотрит на меня по-настоящему.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Он вытирает рот рукой и кивает на другую сторону катка. Я оборачиваюсь и вижу тренера Берроуза, который стоит у входа на лёд и наблюдает за нами, засунув руки в карманы брюк.

– Я хотел поговорить с тобой наедине. Мия сказала, что ты будешь здесь, и Майк впустил меня. Я сижу здесь по меньшей мере минут пять. Сунув руку в карман, он достает телефон и делает снимок времени, отображаемого на секундомере.

– Не спрашивай меня, почему я всё ещё ношу его с собой, когда я мог бы просто воспользоваться своим телефоном, – он пожимает плечами. – Наверное, от старых привычек трудно избавиться.

– Ты пришел сюда, чтобы поговорить со мной?

Он кивает, поднимаясь со скамейки.

– Мне всегда нравился этот каток. Это была одна из немногих выездных игр, которые доставляли мне удовольствие. Было тяжело находиться вдали от семьи, но приезд сюда каким-то образом – не знаю – успокаивал.

Я ничего не говорю, наблюдая, как он осматривается.

– Ты был прав, Джесси. Я действительно подвел тебя.

Я опускаю взгляд на лёд. То утро в зале заседаний “Destroyers” прорывается наружу из места, где я похоронил это глубоко в своём мозгу.

– Ты... – начинаю я, но затем останавливаюсь. Не в силах солгать и сказать ему, что это не так.

– Я должен был задать себе больше вопросов о твоём душевном состоянии и условиях жизни. Я должен был спросить себя, почему тебе нужна была дополнительная поддержка, когда твой дедушка скончался. Мне следовало больше сосредоточиться на том, что скрывалось за мальчиком, стоящим передо мной, а не на игроке, которого я отчаянно хотел видеть.

Позади нас доносится шум, и взгляд Грэма устремляется туда, откуда доносятся голоса моих товарищей по команде.

– Я не могу повернуть время вспять и защитить тебя от того, что он сделал и через что тебе пришлось пройти. Я также не могу предложить тебе семью и безопасность, в которых ты нуждалась тогда. Для этого уже слишком поздно.

Он протягивает секундомер, на маленьком экране всё ещё видно время.

– Если бы кто-нибудь из моих игроков показал подобное время, я бы сказал им, что их будущее в этой игре было чертовски светлым, при условии, что они смогут не потерять голову.

Забирая у него секундомер, я не отрываю от него взгляда.

– Я думаю, потребуется некоторое время, чтобы моя дочь простила меня за то, как я с тобой обращался, – он издает смешок. – Она превратилась в потрясающую женщину.

– Я люблю её.

– Я знаю. Я знаю, – выдыхает он. – И я не знаю, найдешь ли ты когда-нибудь в себе силы простить меня за то, что я сказал, за то, что я сделал...

В тот момент, когда я открываю рот, он поднимает руку, прося меня дать ему закончить.

Так что я позволяю ему закончить.

– Я хочу, чтобы ты знал, что теперь я вижу это. Будущее моей дочери. Я думал, что видел, и думал, что всё предусмотрел для неё. Я думал, что запланировал для неё то, чего она хотела, в чем нуждалась. Я не мог ещё больше сбиться с пути. Чего она хочет, так это тебя.

Секундомер в моей руке расплывается, и я быстро смахиваю слезу.

– Твой отец – кусок дерьма, который заслуживает того, чтобы отсидеть за то, что он сделал с тобой и твоей мамой. Я не могу изменить свои прошлые промахи, но я могу сказать тебе, что, если однажды ты найдешь в себе силы простить меня, тогда я был бы рад вернуться в твою жизнь по правильным причинам.

Слова застревают у меня в горле, когда я поджимаю губы, и он хлопает меня по плечу, сжимая его.

– Возможно, это прозвучит снисходительно, но я чертовски горжусь тобой, Джесси, и я хочу предложить тебе любую помощь, которая тебе понадобится, чтобы разобраться с тем, через что ты прошел. Даже если всё, что я могу сделать, это предложить свои уши, чтобы выслушать, – он смотрит через моё плечо, когда мои товарищи по команде выходят на лёд позади меня. – Что-то подсказывает мне, что у тебя их предостаточно.

Склонив голову через плечо, я мельком вижу Дженсена, прислонившегося к борту по другую сторону льда и внимательно наблюдающего за нами, пока он делает глоток из своей бутылки.

– Да, – говорю я, поворачиваясь к Грэму. – Но ещё парочка лишними не будут.

Что-то вроде облегчения отражается на его лице.

– Ты через многое прошел.

Я прячу секундомер в карман спортивных штанов и постукиваю костяшками пальцев по борту.

– Есть такая форма терапии, которую мне предлагали несколько раз. Это тяжело, и это лишает людей самообладания, когда они вспоминают некоторые из худших моментов своего прошлого. Я признаю, что это пугает меня до чертиков. Но на этот раз я хочу это сделать. Я не хочу делать это ради хоккея или своей карьеры. Я хочу сделать это ради себя... – я делаю паузу и делаю глубокий вдох. – Я хочу, чтобы Мия была моей женой, и дать ей больше, чем просто завтрашний день. Для этого, я думаю, мне нужно последовать совету моего психолога. Я знаю, что травма останется со мной навсегда, и я никогда не смогу повернуть время вспять для своей мамы. Но я хочу попытаться быть таким, кого заслуживает твоя дочь.