– Петро! – вскричали запорожцы. – Встань! Не позорь нас! Не встанешь – задавим оцима руками, а на твое мисто Панька поставим атаманом. Вставай! Узнае про те Богдан – не помилуе.
Матьяш встал. Чего-то ждал, глядя пристально на донских атаманов. Панько сказал:
– Иди, сидай в круг да ишь рыбу до самого вечера.
Матьяш хорошо знал, какое то было жестокое наказание, но сразу подчинился – подошел к первому казану с рыбой и сел на землю. Панько Стороженко взял у казака большую ложку, сунул ее Петру:
– Хлебай! Другий раз не будешь шутковаты.
По приговору Запорожского войска Петро Матьяш, натужась, медленно опорожнял большой казан с ухой. Матьяш хлебал уху до поздней ночи, а войско стояло и глядело, чтоб не лил он уху куда-нибудь на сторону. Живот у Петро уже раздуло, нос покраснел. Пот градом лил с него. Глаза помутнели. Матьяш снял свитку. А Панько стоял да приговаривал:
– Кашки б ему, хлопци, с салом казанчик! Щоб не змарнив Петро, щоб на войско свое не роптав, що, мов, его не кормять, зварить ему, хлопци, кашки покруче! Хай исть! Мы в Персию не пийдем. Нам и тут дила буде богацько. Вже знаем, що нам робить… Вставай, Петро!
Матьяш едва поднялся. Его покачивало из стороны в сторону.
– А теперь, – серьезно сказал Панько, – спать положите Петро Матьяша. Нехай проспыться!
Запорожцы свели Матьяша в землянку и уложили спать.
Утром Петро Матьяш проснулся податливый и послушный. Но он не забыл дочку Калаш-паши и свою горькую обиду. Он украл бы ее, но Давлат была под крепкой стражей.
Атаман Старой сидел в Черкасске и писал грамоты во все нижние и верхние юрты, во все городки: «Чтобы все казаки, собравшись по-походному, конно и оружно, не мешкая приготовились на поиск и явились к Монастырскому городку, а тем, кто не явится, будет суд и расправа».
О задуманном деле Старой не объявлял во всеуслышанье. Он ждал из Москвы атамана всего войска Донского Ивана Каторжного, который поехал к государю просить – будто для другого дела – свинца и пороху, хлеба и жалованья; Михаил Татаринов, не слезая с коня, принимал в Монастырском городке войско, приходившее со всех юртов и с городков.
Татаринов одновременно спешно обучал новое войско и сотников: конных – перескакивать глубокие рвы, пеших – взбираться с помощью лестниц и арканов на стены. Велел для навыку рыть глубокие траншеи и подкопы.
Алексей Старой и Наум Васильев являлись помощниками и советчиками Татаринова. Наум Васильев был также добытчиком вестей и языков. А Петро Матьяш с его войском – резервной силой.
Всем дело нашел Татаринов. Бабам он наказал: по всем городкам и в каждой землянке сушить побольше мяса и рыбы, выпекать лепешки, вяленую рыбу зашивать в мешки, толокно и сушеную рыбу насыпать в бочки. Старики чинили старые седла, уздечки, оттачивали и скрепляли попорченные удила: чинили колеса на телегах и удлиняли драбины[54]. Мастерили мотыги и лопаты. Оружейники спешно чинили кремневые ружья и самопалы, а пороховики готовили длинные пороховницы из коровьего и бычьего рога, дробницы из сырцовой кожи. Сабельных дел мастера вытачивали острые сабли и выделывали легкие рукоятки из белой рыбьей кости. Чувячники и сапожники шили сапоги из цветного сафьяна, закупленного в Астрахани и в Казани. Шапочных дел мастера изготовляли всякие шапки: белые на пять сотен казаков, черные – на шесть сотен, серые – на две сотни, все с голубыми верхами. Лохматых бараньих шапок, точь-в-точь какие были у татар и горцев, Татаринов заказал тысячу. Турецких красных фесок из плотного заморского сукна, закупленного в прошлые годы в Кафе и в Салхате, Татаринов велел изготовить две тысячи. Знаменщикам и мастерам, умевшим писать иконы, Татаринов велел изготовить стяги с длинными полотнищами. На одном знамени мастера писали «большое сердце» из золота и «закон» – слова из Корана. Шубники шили татарские шубы с вывороченной шерстью – тысячу шуб. На удивление многим Татаринов велел собрать по всем юртам и городкам старые татарские зурны, трубы, турецкие бубны и татарский рог, в который татары трубили перед началом боя.
К Монастырскому городку повезли давно брошенные, отбитые в прошлых боях старые татарские арбы, телеги.
Издалека, с востока пришли на Дон просить о помощи полуразбитые в междоусобиях племена туркменов. Татаринов, поговорив с ними, отослал их в Черкасск к Старому. Атаман Старой вел с ними «посольские» переговоры. И вскоре, пустив своих верблюдов на пастбище вблизи Монастырского городка, туркмены поставили триста кибиток. Переговорив с их начальниками, Татаринов составил «верблюжий полк». Но, прежде чем это сделать, Старой и Татаринов взяли с военачальников шерть – клятву верности.
Военачальники обязались: «С народами, идущими против Руси, не соединяться, оружием и лошадьми не ссужать их и людей в помощь им не давать».
Все войско в Монастырском и в Черкасске формировалось деятельно и быстро.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Босоногим казачатам, которых в такое время не корми и медом, нашлось много дел всяких. Поднимутся с зарей и толкутся в городке до поздних сумерек. Иные казачата и ночью не спят – пасут табуны коней. Иные отцовские ружья начищают, сабли, пистоли. Иные седла чинят, уздечки, смазывают колеса таратаек, конопатят да смолят вертлявые лодчонки, легкие походные струги. Дым всюду коромыслом идет. Все казачата в саже, копоти. А которые постарше из них, те днем и ночью ловят в затонах рыбу для войска.
У казачьих женок свои помощницы – девчатки. Мало ли их в казачьем городке! Всем дело нашлось. И среди девчаток самая бойкая, черноволосая, тонкая, как жердинка, Татьянка – дочь казака Серьги Зарубина. Она мелькает всюду: то воду ведрами на коромысле бегом, не расплескав, несет от Дона, то тащит на плечах шуршащие снопы камышника для топки, то в высокой, плетеной из лозы кошелке несет рыбу – летит стрелою.
![Азов any2fbimgloader13.jpeg](https://litlife.club/books/417/read/images/any2fbimgloader13.jpeg)
– Гей, ты, Татьянка-персиянка! – кричат ей вдогонку озорные казачата. – Рыбеху, кажись, уронила!
Но где там! Зыркнет Татьянка огненными глазами – была и нет! Бедовая помощница у Марьи, женки Зарубина. Рябоватый Ванька Чирий, побочный сын атамана Епифана Радилова, дневал и ночевал в той улице, где стояла землянка Зарубиных.
– Почто торчишь верстой без дела? – бывало спрашивает добродушный казак Зарубин. – Шел бы, детинка долговязая, на берег струги конопатить. Для всех там дел хватает.
А Ванька Чирий стоит, сопит, слова, дьявол, не выронит.
– Тьфу, сатана! – ругался Зарубин. – Вот погоди-ка, погоди, длинноногий! Епишке скажу. Он те портки сдерет, плетью пропечатает живо.
Тогда Ванька Чирий скажет:
– А я Епихи не боюсь! Не пропечатает!
Махнув рукой, казак уйдет, а Ванька Чирий вытаращит глазищи и давай ими снова зыркать по сторонам. Не мелькает ли где Татьянка.
– Гей, Ванька! – закричал, неожиданно выбежав с другой улицы, казачонок Кондрат Кропива. – Персиянка воду черпает из Дону, а ты все тут торчишь. Беги на Дон!
Ванька – туда. А Кондрат стоит да хохочет, вдогонку кричит:
– Ванька Чирий, Ванька Чирий! Держи!
Татьянки не было на Дону. И Ванька вернулся к землянке. Стоит. Посапывает. Поглядывает украдкой. Кондрат глядит на него, посмеивается. И вот, откуда ни возьмись, с другой улицы выбежал быстрый, как птица, Степан, сын Тимофея Рази. За ним бежал желтоватый лицом казачонок Захарка, Парасковьи Белозубовой сын, Степан блеснул юркими глазами:
– Гей, дурень, Ванька! Плетень скоро свалишь. Ты, видно, Татьянку сторожишь? А Татьянка вон уже где: за майданом веревки с мамкой вьет на паруса.
Ванька махнул к майдану. Но Татьянки и там не было. Вернулся Ванька совсем красный, вспотевший, злой. Казачата хохочут. А Татьянка мелькнула и остановилась возле Степана.
54
Драбины – лестницы.