20



Последний раз я был в отдалении скорой помощи пятнадцать месяцев назад.

До этого у меня были плохие воспоминания о больницах. Все визиты были связаны с операцией на колене. И еще более давнее воспоминание о моем дедушке, бледном, окруженном пищащими машинами.

Пока мой отец не умер, я думал, что буду проводить много времени в больницах. Моим намерением было стать одной из врачей в белом халате, который бегает по больнице.

Я бросил медицинскую школу не только из-за ответственности, связанной с тем, чтобы стать герцогом, или из-за финансовой неразберихи. Я ушел, потому что та ужасная ночь заставила меня усомниться, смогу ли я это сделать.

Мог ли я быть тем, кто скажет кому-нибудь, что их отец ушел навсегда? Мог ли я ходить по коридорам больницы без того, чтобы это воспоминание не стучало у меня в голове?

Я не знал, и мне было чертовски страшно узнать наверняка.

Так же, как я боюсь сейчас.

Я запускаю руку в волосы и делаю долгий выдох, не встречаясь взглядом ни с кем из проходящих мимо. Я думаю, они пялятся на мою одежду не потому, что знают, кто я. Прошло больше года с тех пор, как таблоид опубликовал мои фотографии, на которых я выхожу из паба или клуба. Я знаю это, потому что не был в пабе или клубе больше года.

Я бросаю взгляд в конец коридора, затем возвращаюсь к изучению потертого линолеума.

Лили сказала, что она сможет зайти в смотровую одна, и я сомневаюсь, стоило ли мне прилагать больше усилий, чтобы сопроводить ее.

Также задаваясь вопросом, стоило ли мне вообще приезжать. Она была окружена близкими друзьями, которые знали ее много лет. Они бы присмотрели за ней. Позаботились о ней. Утешали бы ее. Знали, в чем она нуждается, намного лучше, чем я.

Но она позвала меня.

Ей было больно, и она позвала меня.

Никто никогда не делал этого раньше. Раньше я никому не был нужен.

И я не мог от этого отказаться. Я не хотел.

Итак, я застрял в коридоре с призраками прошлого, чувствуя тошноту из-за женщины.

Я на 90 процентов уверен, что с Лили все в порядке. Царапины на ее руке и плече были неглубокими. К завтрашнему дню они начнут затягиваться. И она была бодра и в сознании, ее не рвало, она не была сбита с толку и не проявляла никаких симптомов, указывающих на серьезную черепно-мозговую травму.

Но сейчас ничто из моего медицинского образования не помогает. Меня душит то же чувство беспомощности, которое захлестнуло меня, когда умер мой отец.

Мы ничего не могли сделать. — Так сказал мне хирург.

— Чарли?

Я поднимаю голову, с тревогой оглядывая Лили с головы до ног, когда она останавливается передо мной. Она выглядит так же, как и тогда, когда медсестра забрала ее, за исключением того, что теперь у нее в руках сложенный лист бумаги.

Я встаю.

— Это было быстро.

Казалось, прошли дни, но я не думаю, что она отсутствовала больше часа.

— Да. — Лили кивает. — Мы бы пробыли в «Нью-Йорк Дженерал» до полуночи.

— Все хорошо?

— Все хорошо. — Лили машет мне бумагой. — Бумага для выписки. И я могу принять две, — она бросает взгляд на напечатанный текст, — две таблетки парацетамола от боли. Ты знаешь, что это такое?

— Ацетаминофен. То же самое, что тайленол. Мы можем остановиться у аптеки и купить немного.

— В этом нет необходимости. Я захватила с собой Тайленол.

Лили направляется к автоматическим дверям. Я следую за ней, дыша немного легче, как только мы оказываемся снаружи.

Мы молча идем к автостоянке. Лили, кажется, погрузилась в свои тайные мысли, а я сосредоточен на том, чтобы вдыхать побольше чистого кислорода, не имеющего химического привкуса антисептика.

Почти подойдя к моему кабриолету, она резко спрашивает:

— Могу я сесть за руль?

Я смотрю на Лили, раздумывая, не затолкать ли ее обратно в больницу и не потребовать, чтобы они еще раз осмотрели ее голову. О чем она думает?

— Ни за что, черт возьми.

— Почему нет?

Ее пухлые губы подействовали бы на меня при любых других обстоятельствах.

— Почему нет? — Недоверчиво повторяю я. — Ты пьяна, ранена, находишься в чужой стране, и⁠...

— Содержание алкоголя в моей крови составляет 0.4 промилле. Они сделали анализ. С головой все в порядке, но порезы все равно будут болеть. Я знаю, по какой стороне дороги ехать. Пожалуйста?

Ее голубые глаза умоляют. Гипнотизируют.

Но мое «Нет» звучит твердо.

— Ладно, — отрезает Лили, вытаскивая свой телефон из кармана моего пиджака. — Я просто вызову такси.

Я делаю долгий раздраженный вдох.

— Какого черта ты это делаешь?

— Потому что я не хочу ехать с тобой в машине.

Это задевает, но я не показываю виду.

— Но ты хочешь повести мою машину?

— Да! Тогда у меня будет на чем сосредоточиться, чтобы отвлечься. Мне не придется просто сидеть и думать о том, что я пропустила большую часть свадебного приема моей лучшей подруги и как⁠...

Она внезапно замолкает.

— И как... — Подсказываю я.

Ее губы остаются упрямо сжатыми.

Я снова вздыхаю.

— Скажи мне, и я позволю тебе вести машину.

Ее глаза расширяются. Затем она втягивает нижнюю губу в рот, и мне приходится сосредоточиться на напоминании своему члену, что сейчас не время становиться твердым.

На ее платье засохшая кровь. Под обоими глазами черные пятна от потекшего макияжа. Ее помада исчезла, а пряди волос неуклонно выбиваются из причудливого завитка, частично убранные назад.

Но Лили по-прежнему самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, утонувшая в моем пиджаке и в шлепанцах большого размера.

— Мне не следовало просить кого-то позвать тебя, но я просто надеялась избежать приезда сюда. Я не думала, что ты будешь настаивать на поездке в больницу, и я определенно не хотела заставлять тебя ехать сюда со мной. Я ценю, что ты подвез меня, но я не выдержу еще одной молчаливой поездки на машине обратно в Кэрис-парк, когда ты думаешь, какая я глупая, что споткнулась и испортила тебе весь вечер.

Я смотрю на нее несколько секунд, а щеки Лили все время краснеют.

Она думает, что испортила мне вечер. Думает, что я сожалею о том, что пришел, когда она позвала меня, что я хотел бы быть сейчас где-нибудь в другом месте.

Она не могла ошибаться сильнее.

— Ты не испортила мне вечер. И я не думаю, что ты глупая. Это могло случиться с каждым.

— Могло. Но это случилось со мной.

Я глубоко вздыхаю.

— Мой отец погиб в автомобильной аварии, Лили. Его привезли в эту больницу. Вот почему я почти ничего не говорил по дороге сюда — из-за дерьма из прошлого. И потому что я беспокоился о тебе. Ты ни к чему меня не принуждала, и я бы чертовски разозлился, если бы узнал, что ты поранилась, а мне никто не сказал. По какой стороне дороги надо ехать?

Голубые глаза моргают, глядя на меня, полные шока. Грусти. Сочувствия. И... мягкости, от которой у меня чешется затылок.

Существует очень короткий список людей, ради которых я бы пришел в больницу, не говоря уже об этой больнице, и Лили выглядит такой же удивленной, как и я, что ее включили в этот список.

Она плотнее запахивает мой пиджак на своем стройном теле. Мы всего в паре миль от побережья, ветер свистит на автостоянке.

— По левой, — уверенно отвечает она.

Я протягиваю свои ключи.

Лили забирает их.

Мой желудок переворачивается, когда я забираюсь на пассажирское сиденье.

Это бо́льшая жертва, чем она думает. Я не повредил колено, играя в регби, как я объяснил ей прошлой ночью. Я попал в автомобильную аварию, когда мне было семнадцать. Трое других парней отделались незначительными травмами. Пирс Колборн, который был за рулем, сломал руку. Но большая часть удара пришлась на мою ногу. Если бы я не был пристегнут ремнем безопасности, вероятно, погиб бы. И с тех пор я не садился в машину, за рулем которой был кто-то другой.

Я никогда не мог отказаться от контроля, и смерть моего отца только усилила эту необходимость.

Совершенно нелогично, что я передаю ключи травмированной американке после того, как девять лет не позволял профессиональному водителю даже забрать меня куда-нибудь.

Это не имеет никакого отношения к ее водительским способностям, а полностью связано с моим желанием, чтобы Лили почувствовала себя хорошо.

Я вытираю вспотевшие ладони о брюки, пока она поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель «Астон Мартин» с урчанием оживает. У моего отца было три машины, но эта 66-го года выпуска была его гордостью и радостью. Иногда я задаюсь вопросом, что изменилось бы, если бы он не сел за руль той ночью. Если бы у него было какое-то предчувствие, когда и чем все это закончится.

— Наверное сейчас неподходящий момент сказать тебе, что я никогда раньше не водила машину на коробке передач?

Я смотрю на нее, когда она выезжает с парковочного места.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

Она просто улыбается. Поворачивает руль в сторону выхода.

—Тормози.

— Ты сказал, что я умею водить!

— Когда я думал, что ты умеешь водить машину.

— Не может быть, чтобы водить на коробке передач было так уж сложно. И ребенок справиться.

Я качаю головой.

— Я серьезно, Лили.

— А я шучу. Вчера я ездила на гоночной машине; ты думаешь, я не справлюсь с этим антиквариатом?

— Это винтажный автомобиль, и я не видел, как ты водишь. Я тоже участвовал в гонках, помнишь?

Лили переминается с ноги на ногу, и это получается не очень гладко из-за ее травмированной руки.

Но она свирепо смотрит, когда я пытаюсь ей помочь, потом улыбается, когда мы набираем скорость.

И я забочусь о катастрофических последствиях гораздо меньше, чем следовало бы, наблюдая, как она ведет мою машину.

Пембрук — небольшой прибрежный городок. Мы объезжаем большую его часть, поскольку больница находится на окраине, и дорога быстро пустеет от других машин.

Я ерзаю на пассажирском сиденье, пытаясь устроиться поудобнее на непривычной стороне.

Несмотря на странность, внезапная легкость разливается в моей груди, прогоняя тревожный груз, который часто лежит там. Может быть, потому, что я победил нескольких своих демонов сегодня, снова сидя в той комнате ожидания. Может быть, все дело в женщине рядом со мной.