ГЛАВА 11. В ХРУПКОМ РАДУЖНОМ СНЕ

Я живу ощущениями, впитываю информацию окружающего мира через прикосновения, пытаюсь научиться мыслить запахами. Все органы чувств делают неимоверные усилия, чтобы остаться на грани реальности, тогда как основная часть моего «я» плывет по реке безвременья и отрешенности.

Дориан несет меня на руках. Бережно, как самое ценное в мире богатство. Как долго это продолжается, не могу сказать, но, кажется, вечность: я успеваю несколько раз потерять сознание и вернуться снова. Затем появляются знакомые запахи: в коридоре моего домика на полках стоит туалетная вода с тонким цветочно — восточным ароматом. С кухни доносится благоухание кофейных зерен, рассыпанных по ажурной плетеной корзинке — лодочке. Я поклонник запахов и эту привычку всюду ощущать знакомые вещи принесла вместе с собой в новое жилище. Я дома. Дориан принес меня домой….

Он пахнет борьбой. На одежде смешались запахи тигров, кого — то из хищных пернатых и крови ирбиса. И я сама в этом — целиком пропиталась благодаря тугой повязке кисы. Собственная кровь неожиданно вводит в состояние оцепенения.

Стон вырывается против воли, и Дориан на мгновение замирает, к чему — то прислушиваясь. А потом происходит то, чему бы пришлось здорово удивиться, будь у меня хоть капля силы: он пристраивается у комода в коридоре и подносит ближе мою перебинтованную руку. Ругается, что есть силы. Когда запал потихоньку сходит на нет, спрашивает так, будто я сейчас в состоянии ответить:

— Ну и чем ты думала, глупая сирена, когда решила звать с помощью крови? — как — то обреченно воспринимается его тяжелый вздох над ухом, а в следующее мгновение меня прижимают к себе, и голос спасителя снижается до шепота:

— Я же и так летел к тебе. Шестым чувством понимал, что не успокоишься, пока не увидишь своими глазами. С морем связь рвал, так ты кровью решила воспользоваться! И в кого ты такая упертая уродилась, Арина, а? На орбите Луны, как молотом, ударило твоей песней. Знал бы, что отец решит связать меня с сиреной, тысячу раз подумал, прежде чем ехать на эту помолвку!

Грустно не стало, наоборот, пришло понимание того, что так выплескивается беспокойство за меня, ведь одновременно с пламенной речью Дор приближает к себе сгиб локтя с раной, нанесенной кисой, и шепчет на непонятном языке странные слова. Рука ощущает тепло и долгожданное расслабление, а спустя несколько минут Дориан снимает повязку, и я осознаю, что кровь остановилась. Меня тянет наговорить ему кучу глупостей, но сдержаться не получается только на искреннем недоумении:

— Дориан, я привязала тебя зовом крови. Почему ты, вместо того, чтобы беззаветно в меня влюбиться, еще и обвиняешь не пойми в чем?

Я скорее чувствую, чем слышу, как осторожно, чтобы не причинить мне неудобств, он смеется, как шепчет на ухо «дурочка» и несет в ванную: об этом сообщают появившиеся запахи гелей для душа, стоящие на полочке рядом с зеркалом. Осторожно опускает на пол и, пока я еще в силах продержаться, начинает расстегивать змейку на платье. Кожу обдает холодом, когда ткань начинает медленно сползать с тела, и мне бы возмутиться, но сил катастрофически не хватает, а в действиях Дориана нет ничего, кроме заботы и внимания. Вслед за откинутым платьем отправляется и белье, а волосы аккуратно затягиваются в узел.

Дориан переносит меня в уже наполненную ванну и осторожно опускает, удобно усаживая. Окружающее тепло окончательно заставляет потерять связь с реальностью. Спасительные руки ненадолго покидают меня, чтобы затем вернуться и окатить волной нового запаха: так может пахнуть только человеческое тело. С жадностью вдыхаю, понимая, что хочу знать все об источнике. Сквозь полуопущенные веки вижу, что Дор разделся до пояса и теперь собирается мыть меня: он достал мягкую губку и уже тянется за гелем. Скромность откровенно возмущается где — то в глубине души, но расслабляющееся под напором воды тело требует продолжения. И выигрывает в неравном бою с совестью.

Движения Дора аккуратны и точны, хотя я, вроде бы, не страдаю от тяжелых ран или недугов. Благоразумие вопит, как ненормальное, упрашивая оставить тело просто мокнуть в ванной и дать ему прийти в себя самостоятельно, однако затихает от наслаждения, окутывающего меня после чужих прикосновений. Все существо воспринимает действия мужчины так, словно создано только для его касаний и давно ждало подобного поворота событий. Медленно поднимающееся из глубин сознания ощущение правильности происходящего посылает к чертям логику, и я тихо изнываю в ожидании очередного контакта кожи с губкой, ведомой умелыми пальцами. Дориан, между тем, наклоняет меня вперед, принимаясь за спину, и ненадолго прерывает нравящееся коже занятие. И я даже знаю, почему, и причина, заставившая мужчину замереть, со мной с девятнадцати лет.

Мысли уплывают, когда Дор делает то, чего никто до него не совершал: аккуратно повторяет пальцами линии шрамов, испещряющих спину. Ровно по форме крыльев, подаренных на последнем этапе совершеннолетия и совсем недавно прорезавшихся при инициации, а теперь напоминающих о себе причудливой вязью белеющих ниточек на коже.

— Девочка моя, как же это, наверное, было больно, — тихо шепчет он, и я понимаю, что реакция внезапно задрожавших пальцев, порхающих по моей спине, есть не что иное, как отражение хорошо скрываемой ярости. Я собираю волю в кулак и хрипло отвечаю:

— Через месяц уже ничего не чувствуешь, Дор. Все в порядке. Всякая крылатая сирена проходит через это.

Внезапно его руки отклоняют меня так, чтобы можно было рассмотреть лицо, и я оказываюсь один на один со взглядом Дориана. Встревоженный, корящий себя не пойми за что и в то же время дающий ответ на вопрос, мучающий меня с момента появления жениха. Удивленно моргаю, удостоверившись, что ослепительная серебристо — морозная голубизна не привиделась, и говорю еле слышно:

— Дор, у тебя глаза другого цвета…

Он устало прикрывает веки, тяжело вздыхает и, словно извиняясь, признается:

— С тобой никакая маскировка не работает, сирена…

Что бы это могло означать? Нет, разум категорически отказывается работать, но на губы просится глупая счастливая улыбка, хотя я даю себе обещание: ни в коем случае не забыть вскользь оброненных Дорианом слов. Вскоре меня вынимают из ванной, бережно обтирают полотенцем и осторожно несут в сторону спальни. Я забираюсь под одеяло обнаженной, и Дориан тихо произносит:

— Скоро вернусь.

По доносящимся со стороны ванной звукам я понимаю, что он тоже решает смыть с себя любое напоминание о произошедшем у «Терра Плаза». Я спокойно закрываю глаза и ненадолго позволяю себе окунуться в туман сновидений. Ровно до того момента, пока не возвращается Дориан и не заставляет выпить чашку горячего чая с чем — то безумно сладким. Потом меня оставляют окончательно, и я проваливаюсь в живительный сон.

Первым после пробуждения становится ощущение жуткого холода. Я одна в темной комнате, Дориан, скорее всего, выбрал соседнее помещение, и мне без него прохладно и одиноко. Я безуспешно пытаюсь подоткнуть под себя одеяло, а когда это не помогает, нащупываю полувлажное полотенце и вместе с ним плетусь по стеночке в душ. Любимая гостиная остается позади: жаль, что мне больше не придется звать в ней Дориана. В душе я стараюсь вести себя осторожно: слабость никуда не делась, а по покрасневшей коже можно примерно догадаться о температуре воды. Но и это помогает ненадолго, а с каждой новой минутой становится только хуже, и холодный воздух прихожей заставляет дрожать от контраста температур, пусть банное полотенце и достаточно большого размера.

Дверь, ведущая из гостиной во вторую комнату, раскрыта, а на ее пороге в напряженной застыл временный обитатель. Даже сквозь окутывающий сознание туман я вижу, насколько привлекателен Дориан: распущенные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, из одежды — мешковатые штаны, которые все равно не спасают воображение от путешествия по красивому телу. Дориан не имеет крупного сложения: он скорее жилист и очень силен, несмотря на поджарую фигуру. В этом я успела убедиться, когда меня несли на руках, и теперь, воскрешая в памяти события, предшествующие своему спасению, и оглядывая мужчину еще раз, я не могу не восхищаться его скрытой грацией. Знаю, что это ненадолго: как только соберусь с силами, обязательно затащу Детри — младшего на Рокис, и миссия будет окончательно выполнена. Но пока этого не произошло, просто иду навстречу, двигаясь скорее по наитию, ибо его силуэт воспринимается тенью на фоне непроглядной ночи. Не дойдя нескольких шагов, спотыкаюсь и падаю в заранее приготовленные объятия, понимая, что нашла источник тепла, способный спасти постепенно замерзающее тело.

Дориан тоже это чувствует: он вздрагивает, когда я доверчиво прижимаюсь к его груди, и усиливает объятие, несмотря на то, что моя температура его явно не радует.

— Ари?.. — недоверчиво зовет меня он, но я сейчас не в состоянии что — либо объяснять.

— Согрей меня. Пожалуйста.

Я отстраняюсь от тепла Дориана и смотрю на него, останавливаясь на губах. Возникает непреодолимое желание попробовать их на вкус: они слишком манят, а я в таком состоянии, когда не могу бороться с собой, поэтому тянусь к мужчине и успеваю поцеловать до того момента, как он поймет, в чем дело, и отстранится. Тело от макушки до пят заполоняет волна жара, обращающаяся покалыванием, запах кожи, принадлежащий другому человеку, который теперь сжимает меня в объятиях, сводит с ума. Инстинкт толкает к этому запаху ближе, а руки Дора, словно повинуясь, сокращают расстояние между нами до минимума. А потом все внезапно прекращается.

— Ты на чем замкнула контур, когда зов начинала?! — сердито выговаривает Дориан, отстраняясь.