26 Анатомия без сотрудничества

Лука

В своей ванной комнате я облокотился на раковину и смотрю на себя в зеркало. Отражение представляет собой хорошо знакомый мне образ - бледное, жесткое лицо, длинный прямой нос, холодные серые глаза, рот, как у мраморной статуи. Ни одна черта не скрывает эмоций, ни один признак возбуждения, кроме легкого румянца на щеках.

Я тверд впервые за почти три года, ничто на моем лице не могло выдать этого.

Хорошо. Я не намерен сообщать об этом Уиллоу.

Я мою руки и запускаю душ на максимум. Прежде чем раздеться, я убеждаюсь, что дверь в ванную заперта. Даже если я оставил Уиллоу полуголой и прикованной наручниками к стулу, я не думаю, что ей удастся пробраться внутрь, пока я принимаю душ, и отомстить мне, когда я буду в самом уязвимом положении.

В душе я позволил обжигающей воде стекать по моему телу в течение нескольких минут, после чего оперся одной рукой о стену душевой кабины. Стоя лицом к стеклянной двери, я неуверенно взял в руку свой член. Он еще не полностью эрегирован, но уже достаточно твердый, чтобы прикосновение к нему вызвало во мне дрожь ощущений. Не совсем удовольствие, но в данный момент все лучше, чем полное онемение, которое я испытывал до сих пор.

Я закрываю глаза, по лицу течет горячая вода, и перебираю в уме достаточно хорошие фантазии. В памяти всплывает воспоминание о девушке, светловолосой и фигуристой. Мысленно переношусь к ней, пытаюсь обернуть цепочку вокруг ее шеи, представляю себя, кусающего синяки на ее шее и груди. Строю фантазию из воспоминаний.

Но, как и при попытке вспомнить быстро исчезающий сон, чем сильнее я пытаюсь ухватиться за фантазию, тем больше она ускользает. Я сжимаю челюсть в раздражении, сильнее напрягаю член, заставляя воображение сотрудничать с моей волей.

На какое-то время это срабатывает, а потом фантазия обрывается, и вместо этого я стою на коленях в своем фехтовальном зале, а надо мной стоит Уиллоу в черных сапогах. Ее голые бедра покрыты царапинами и рубцами от моей рапиры, а я облизываю красные линии и пробую медь во рту.

— Черт, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Только не ты.

Мой член, извращенный в своем роде, становится все тверже, даже когда я пытаюсь очистить свои мысли от полувоспоминаний, полуфантазий, вторгающихся в них. Я стараюсь не думать о ядовитых глазах Уиллоу, о пунцовом пятне у ее рта, о ее руке, летящей по воздуху, чтобы влепить мне такую пощечину, что у меня слезятся глаза.

— Нет.

Я убираю руку с члена и опираюсь обоими предплечьями на стену душевой, сжимая кулаки. Привязать Уиллоу Линч к стулу в моей спальне, разрезать ее платье и ласкать ее пальцами до оргазма - это одно, я все время контролировал ситуацию.

А мастурбировать в душе под мысли о том, как она отшлепает меня на хрен, - совсем другое дело. Я не хочу думать о ней и не собираюсь отказываться от контроля над собственным разумом только ради быстрой дрочки.

Разочарование захлестнуло меня. Несмотря на объективное превосходство над своими собратьями, я все еще существо из плоти и крови. Я бы предпочел, чтобы мой член работал, и я бы предпочел иметь возможность кончить, как любой другой мужчина. Но унижение от сломанного члена не идет ни в какое сравнение с унижением от того, что я позволяю Уиллоу иметь надо мной какую-либо власть, даже - особенно - в моем собственном сознании.

Я выхожу из душа чистый, отмытый от грязи, с вялым членом и невероятно раздраженный. Я вытираюсь насухо и выхожу из ванной, обернув полотенце вокруг талии. В моей спальне Уиллоу лежит там, где я ее оставил, обнаженная и прикованная наручниками к креслу. Она поворачивает голову, когда я вхожу обратно, и я замечаю, как ее взгляд быстро скользит по моему телу, прежде чем она поднимает бровь.

— Ты там хорошо подрочил?

Я пожимаю плечами. — Ты действительно думаешь, что траханье пальцами какой-нибудь нуждающейся шлюхи из Гринли исправит мой член?

Она смеется, и я не могу не восхититься ее высокомерием, учитывая, что она практически голая, связанная и сидит в луже собственных соков.

— Поверь мне, — говорит она. — Если я не смогу сделать тебя твердым, Лука, то никто другой не сможет.

Несмотря на то, что Уиллоу не хочется заставлять проводить унизительную и неудобную ночь на троне позора, я не хочу давать ей повод утверждать, что охота была несправедливой. Поэтому перед сном я освобождаю ее от кресла, помогаю ей снять испорченное платье ("Лучше купи мне новое", - говорит она, когда я выбрасываю клочья красной ткани в мусорное ведро) и провожаю ее в ванную.

Я сковываю ее руки наручниками и заставляю принимать душ со связанными руками, но это больше для того, чтобы развлечься, чем для чего-то еще. Когда она принимает душ и вытирается насухо, я протягиваю ей пару своих пижам. Она смотрит на них с презрением, но у нее нет другого выбора, кроме как надеть их.

Вернувшись в свою комнату, я пристегиваю ее наручниками к столбику у изножья кровати. Она наблюдает за тем, как я отхожу от нее и забираюсь в кровать. Я поднимаю на нее бровь.

— Утром мы начнем охоту. А у тебя был довольно утомительный вечер. Лучше отдохни.

Она поднимает закованное в наручники запястье. — Ты снимешь их или нет?

— Нет.

Она долго, медленно моргает. — И как, по-твоему, я буду спать?

Я жестом указываю на изножье кровати. — У тебя более чем достаточно места, чтобы устроиться поудобнее.

— Я не буду спать в изножье твоей кровати, — говорит она таким ледяным тоном, что вы никогда бы не подумали, что это голос женщины, которую только что оттрахали до оргазма. — Я не твоя гребаная собака, приятель.

Она выплевывает это слово, ее тщательно выверенный акцент выдает ее скромное происхождение. Уиллоу может лгать, притворяться и изображать, но она груба, как и все остальное, - мусорное человеческое существо, поднятое прямо из мусорной среды.

— Можешь спать на полу, — говорю я ей, слишком занятый приемом своего ночного коктейля из лекарств и таблеток, чтобы обращать на нее внимание. — Мне все равно.

— Просто сними с меня наручники, ты, невыносимый ублюдок. Что, по-твоему, я собираюсь сделать, зарезать тебя во сне?

— Я бы тебе этого не позволил.

Я выливаю воду из чашки и щелкаю выключателем рядом с кроватью, погружая всю комнату в кромешную тьму - только так я могу нормально спать. Я слышу движение и приглушенные проклятия, а затем комната погружается в тишину. Моя кровать достаточно большая, и я не могу понять, устроилась ли Уиллоу у меня в ногах или на полу, но я не лгал ей, когда говорил, что мне все равно.

Я уже почти заснул, когда сквозь темноту до меня донесся ее голос.

— Надеюсь, твое дерьмовое сердце остановиться во сне.

Когда я был ребенком, моя мама говорила, что я родился неправильно.

Он не виноват, что он такой. Он родился неправильным. Это из-за дыры в его сердце. Почему он, почему мы?

В это было легко поверить, наверное, когда я был маленьким ребенком, который не улыбался, не плакал и не говорил. У меня была дыра в сердце. Вот почему я весь такой неправильный.

Потом была больница, врачи, операции, долгие периоды застывания. Мое маленькое тело, вечно окутанное простынями больничных коек, моя тонкая кожа, изрезанная иглами, скальпелями и химикатами. Они сделали меня маленьким, хрупким, истощенным, изолированным.

Когда я вернулся домой, я был вынужден оставаться пленником в стенах нашего дома, в каждой комнате было темно, тихо и мягко для моего благополучия. Я не мог ходить в школу, играть с другими детьми или выходить из дома. Это, уверяла мама всех, кто ее слушал, и было причиной того, что я был таким странным, таким молчаливым, таким непохожим на других.

Потом, когда операции прошли успешно - в основном, - и мое сердце стало работать так, как должно - в основном, - ей стало труднее оправдываться, почему я такой, какой есть. Конечно, она все еще пыталась. Она без устали оплакивала мое несчастье, заваливая своих друзей и СМИ рассказами об ужасном влиянии моего детства на мое подростковое "я".

— Это все те годы, проведенные в больницах, проведенные в его спальне, когда он выздоравливал. Он так и не научился строить нормальные отношения, общаться со сверстниками. Мы пытались сделать все возможное, чтобы помочь, но вред был нанесен. Эти годы становления были слишком важны - он слишком много упустил. Он родился неправильным, и теперь, когда его исправили, он все еще неправильный.

Правда заключалась и всегда заключалась именно в этом: Я не родился неправильным, и во мне нет ничего ненормального. Дыра в моем сердце всегда была просто дырой в моем сердце. Долгие годы операций и коалесценции никак на меня не повлияли.

Я такой, какой есть, потому что очень рано осознал природу мира. Моя мать, коварная католичка, какой она была, часто рассказывала о рае и аде, добре и зле, ангелах и дьяволах. Она была не совсем неправа.

Ад реален, мы уже там. И добро, и зло, и стремление, и вера - все это не имеет значения. Потому что ад не знает высшей иерархии. В аду ты либо правишь, либо служишь.

И я никогда не собирался служить.

На следующее утро я нахожу Уиллоу, свернувшуюся калачиком на полу рядом с кроватью, ее тело - запятая на углу прикроватного коврика. Она даже не удосужилась перетащить с подножия моей кровати плед, чтобы накрыться им. Она лежит, как уличный бродяга в сцене викторианской нищеты: руки подтянуты к груди, обе ладони зажаты под щекой. Ее черные волосы разметались по голове черным венчиком. Она бледна, как во сне, ее рот рубиново-розового цвета, как у коматозной принцессы из мультфильма.

Она не дергается и не вздыхает, пока я одеваюсь для дневной охоты, поэтому, закончив, я подхожу к ней и тычу ногой в бок.

Ее тело шевелится, но она никак не реагирует. Я толкаю ее несколько раз, гадая, не вколол ли я ей еще пропофола и не забыл ли. Присев рядом с ней, я закрываю рукой ее лицо, закрывая рот и нос. Она остается неподвижной так долго, что я думаю, не задушил ли я ее, но потом ее тело резко вздрагивает, и глаза распахиваются.