26

ДЖЕЙН

МЫ С АЛЕКСОМ добираемся до пляжа и садимся на песок. Примерно три минуты назад все стало очень неловко.

У него встал. Из-за меня. И я не могла не смотреть. Как идиотка.

Мы оба ― конечно, притворяемся, что ничего не произошло, и пьем пиво в тишине. Мне нужно что-то сказать. Что угодно. Это неловкое молчание усиливается с каждой секундой.

Я прочищаю горло после того, как делаю большой глоток пива.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, чего никто не знает, — прошу я, это первое, что пришло мне в голову, когда я отчаянно рылась в своем мозгу.

—  Хм, — он некоторое время обдумывает свой ответ, и я могу сказать, что в нем идет какая-то внутренняя борьба, о которой, как он думает, я не знаю.

Я знаю, что у него есть секреты. Я просто чувствую это.

— Я видел, как мою лучшую подругу Лесли взорвали прямо у меня на глазах.

У меня отвисает челюсть, и я не могу издать ни звука.

— На самом деле это не секрет, — продолжает он. — Я просто никогда ни с кем об этом не говорил.

—  Алекс, — начинаю я. — Я даже не знаю, что сказать.

Его губы слегка изгибаются, чтобы заверить меня, что все в порядке, но его глаза устремлены куда-то вдаль — он смотрит прямо перед собой на бесконечный океан.

— Она была моей лучшей подругой в корпусе. Я ладил со всеми в нашем отделении, но она была лучшей. Однажды, когда мы находились в Ираке, мы попали в засаду. В нас стреляли слева и справа, и когда она убежала в укрытие, то наступила на мину-ловушку. Все было кончено за считанные секунды.

—  Боже мой, Алекс, — я прерывисто выдыхаю. — Мне так жаль.

Алекс всегда такой сдержанный и собранный, но я вижу боль в его глазах.

— Мне тоже.

—  Расскажи мне о ней, — прошу я. — Какой она была?

Он некоторое время размышляет, затем его лицо расплывается в улыбке.

— У нее был длинный язык, даже хуже, чем у тебя.

Он поднимает бровь и подмигивает мне. Я улыбаюсь в ответ.

— Она была самым жестким человеком, которого я когда-либо знал. Все парни в нашей команде были упорны, но у них ничего не вышло с ней. То, что она была женщиной, не означало, что у нее не было яиц, — улыбается он. — Она была потрясающим стрелком. И ей всегда нравилось запугивать меня. Щелкала меня по промежности прямо перед тем, как входил наш командир или другой вышестоящий офицер, прятала мое удостоверение личности и тому подобное. Ты должен быть на прямой линии, прежде чем они войдут. Ну, знаешь, "есть, сэр и все такое."

Он хихикает при воспоминании.

— Конечно, когда она это делала, я был зажат, прикрывая свои яйца. Довольно часто попадал в неприятности с нашим начальством, в то время как она едва могла сдержать смех.

— О боже, — отвечаю я, улыбаясь.

— Это была всего лишь одна из тех вещей, которые мы делали, чтобы время было более сносным.

Он делает глоток пива, прежде чем продолжить.

— Она была крутой. Забавная, добросердечная и безжалостная, когда дело доходило до расправы с нашими врагами. Она спасла много жизней, всегда оказывалась на линии огня, чтобы спасти других. Я бы хотел, чтобы она выжила. Дома у нее была жена, и они вместе планировали усыновить ребенка. У нее так и не было такого шанса.

— Это ужасно.

Я сжимаю его руку.

—  Иногда я задаюсь вопросом, почему убили именно ее, а не меня. Она была хорошим человеком, — за

являет он так, как будто сам не является хорошим человеком.

— Ты тоже.

Он усмехается.

— Поверь мне, это не так.

— Что заставляет тебя так говорить? Неужели ты не понимаешь, сколько жизней ты спас? Между прочим, до сих пор спасаешь. Ты думаешь, что работа, которой ты сейчас занимаешься, никого не спасет? Ты помогаешь ловить плохих парней, Алекс. Это достойно восхищения.

— Наверное, — пожимает он плечами, допивая остатки пива.

Думаю, это все, чего я добьюсь от него сегодня, потому что тишина берет верх. Ничего страшного. Прежде чем перевести разговор на что-то другое, я задаю еще один вопрос.

— Каково это — отнимать жизнь?

Какого хрена, сука. Это, должно быть, главный вопрос, который следует задать человеку, служившему своей стране и, вероятно, травмированному, хотя он никогда этого не показывает.

Мы оба смотрим на океан, каждые несколько минут поворачивая головы, чтобы посмотреть друг на друга.

— Для меня это не имело большого значения. Я просто выполнял свой долг.

Он всегда что-то утаивает — что-то, чего я не могу понять.

— Могу я тебе кое-что рассказать?

Алкоголь проникает в мой мозг, и, возможно, позже я пожалею об этом, но у меня почему-то такое чувство, что Алекс поймет то, что я собираюсь ему сказать. И самое главное ― будет держать это при себе.

— Всегда.

Я меняю позу и сажусь, скрестив ноги, лицом к нему, нервно теребя кольца на пальцах.

— Я кое-кого убила, — выпаливаю я.

— Что? — спрашивает он в замешательстве.

Мой желудок наполняется ужасом, и я тут же жалею о своих словах.

Что, черт возьми, со мной не так? Я признаюсь в убийстве. Парню, который работает в полицейском участке, ни больше ни меньше.

— Черт.

Я подношу руки к лицу, прикрывая выражение ужаса, которое, вероятно, отразилось на чертах моего лица.

— Черт, черт, черт.

Я качаю головой.

— Ты можешь просто забыть, что я сказала? Я не знаю, что говорю. Я чертовски не серьёзна. Не могу выпить даже двух кружек пива без того, чтобы не нести чушь, как сумасшедшая.

Он берет мои руки в свои и опускает их, открывая мое лицо.

—  Ты можешь рассказа

ть мне. Я умею хранить секреты. Я бы унес это с собой в могилу, — говорит он как ни в чем не бывало. — Это Билл, не так ли?

Я прикусываю губу и делаю глубокий вдох, собирая остатки храбрости, которые у меня есть.

— Откуда ты это знаешь?

—  Просто ощущение.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я слишком ошеломлена, чтобы говорить.

—  Посмотри на меня,  — настаивает он.

Я подчиняюсь, слишком расстроенная и уставшая, чтобы сопротивляться. Его брови озабоченно хмурятся.

— Что он с тобой сделал?

Это немного успокаивает меня.

—  Почему ты думаешь, что он что-то со мной сделал?

Я пытаюсь казаться невозмутимой, но он знает, что это не так. Это как будто его глаза прожигают дыру прямо в моей плоти, и он смотрит прямо в мою душу.

— Потому что у тебя нет сил убивать кого-то ради забавы. Я предполагаю, что он давил на тебя до тех пор, пока ты не смогла больше этого выносить.

Я сглатываю большой комок эмоций, который пытается вырваться из моего горла.

— В значительной степени.

Его большой палец касается моей ладони ― того самого места, в которое я всегда впиваюсь ногтями, когда чувствую стресс, грусть или испуг. Прямо сейчас я очень сильно ощущаю все три.

— Расскажи мне, что произошло.

Он замечает кровь из полумесяцев и вытирает ее подолом рубашки.

— Ладно, — наконец сдаюсь я.

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ НАЗАД

— Я убью тебя, черт возьми!

Билл орет мне в ухо, ослепленный яростью. Я крепко зажмуриваю глаза, потому что слишком боюсь смотреть на него, но его лицо запечатлелось в моем мозгу, так что это бесполезно. Каштановые волосы ― зачесаны на место, не пропущено ни одного гребаного волоска ― зачесаны назад с помощью геля. Белая кожа, гладко выбрит, потому что он думает, что бороды — для крестьян. Одетый в костюм, который стоит в пять раз больше моей арендной платы, и с пронзительными светло-голубыми глазами, холодными как лед.

Он, со страшными глазами и всем прочим, оскаливший зубы, был проклятием всех моих кошмаров в течение очень долгого времени. И это не прекращается, когда я просыпаюсь, потому что я регулярно просыпаюсь рядом с ним.

Я знаю, что будет дальше. Это то, к чему я готовилась. Я готовилась к дерьмовому шоу, которое вот-вот состоится, уже несколько месяцев. Предвкушаю это ― может быть, даже предвкушаю с нетерпением. Не потому, что это приносит мне счастье, а потому, что боль, наконец, закончится. Я, наконец, обрету облегчение и, надеюсь, покой.

Но сначала мне придется смириться с тем, что мои барабанные перепонки лопнут, потому что Билл не перестанет кричать в них. Мы на заднем сиденье его машины, которую ведет его личный шофер. От водителя нас отделяет темная граница, но я уверена, что он слышит крик Билла. Но он ничего не сделает. Ему не только платят за то, что он водит моего засранца-бойфренда по кругу, ему еще и платят за то, чтобы он смотрел в другую сторону.

Меня не волнует, что моя жизнь здесь, в Англии, закончится после этого. Это не стоит того, чтобы и дальше терпеть боль. Моя карьера, возможно, закончена, но это нормально. Талант, который я ношу в своих пальцах, не угаснет. Он станет только сильнее и совершеннее после того, как я уйду.

Если я не останусь с Биллом и не буду делать в точности то, что он мне сказал, он пригрозил разрушить мою карьеру и сделать так, чтобы ни одна из Лондонских галерей больше не захотела со мной работать. Он уничтожит мое имя, мою жизнь ― все.

Всего два часа назад Билл пытался продать меня высокооплачиваемому коллекционеру произведений искусства. Продавал меня, как кусок мяса. Как шлюху, которую он полностью контролирует.

Не то чтобы он когда-либо был по-настоящему добр ко мне ― может быть, какое-то время в начале наших отношений, но это стоило чертовски больших усилий. Я больше не собираюсь с этим мириться. Я выжидала своего часа, и сегодня та самая ночь.

Вы можете спросить себя ― почему она оставалась так долго? Отличный вопрос.

Долгое время я видела только свою карьеру. Я отчаянно стремилась к успеху. Отчаянно хотела поделиться своими работами со всем миром. На мой взгляд, цель оправдывала средства. Мне потребовалось много времени и оскорблений, чтобы понять, что все это не имело значения.

И что, если бы я разбогатела? И что, если бы мои картины стали очень популярными и востребованными? Все это не имеет значения. Ничто не имеет значения, если моя душа понемногу отделяется от моей физической плоти. Словно бумажную куклу, он сложил меня так, как хотел, и заставил меня потерять себя.

Я несла это бремя и напряжение достаточно долго.