Мы снова играем в нашу «игру», устраивая очередную ловушку. Вместо клетки с киской, ожидающей вн ...

Мы снова играем в нашу «игру», устраивая очередную ловушку. Вместо клетки с киской, ожидающей внутри, мы превращаем их машину в клетку. Заманиваем их в туда, откуда они не смогут убежать. Однако я хочу, чтобы последнее убийство прошло немного по-другому. На этот раз я хочу их страха и страданий. Все умерли слишком быстро, и всё самое интересное произошло, когда они уже были мертвы. Это тоже было весело, но я хочу еще немного поиграть и желательно – побольше крови.

Я знал, что Рейне нравятся мертвые существа, но никогда не думал, что она захочет заняться сексом втроем с одним из них. Мы – пара, созданная в Аду, и даже Дьявол краснеет от того, что мы сделали. Это было приятно, и она выглядела чертовски возбужденной, а это главное. Мне нравится убивать, но у меня явно нет того сексуального отклонения, которое присуще ей. Когда жизненная сила покидает их тела, ее клитор расцветает от возбуждения.

Подъезжает шикарный спортивный автомобиль, и на этот раз я прячусь за навесом. Мой взгляд устремлен на нее, но чем больше я думаю об этом, тем сильнее у меня сводит мышцы от желания выскочить наружу. Что, если мужчина просто схватит ее и затолкает в машину? Я бы не успел добраться до нее вовремя и ее бы уже увезли. Эта мысль делает меня еще более кровожадным, но потом я вспоминаю о ноже в ее ботинке и о дохлой гребаной белке, которая выглядывает из ее сумки. С ней всё будет в порядке.

Рейна жестом подзывает меня, и я, спотыкаясь, иду к машине. У меня такое впечатление, что я хожу так, как будто у меня полиомиелит⁵, и они, похоже, в это верят.

— Извините, он перебрал, — говорит Рейна. — Он сразу же вырубится на заднем сиденье, как только приляжет.

Я молчу, потому что не могу разговаривать, ведь бухой.

— Его хоть не стошнит там, а? — спрашивает парень, когда я открываю дверь и забираюсь на заднее сиденье.

Я бросаю взгляд на молодого парня за рулем спортивной машины. Полагаю, мама или папа купили ему эту тачку. Он не выглядит достаточно взрослым, чтобы заработать такие деньги на покупку машины, которая стоит больше, чем я когда-либо мог бы себе позволить. Должно быть, хорошо иметь любовь и поддержку родителей. Возможно, я не был бы одержимым психопатом-убийцей, если бы чувствовал такую же заботу к себе. Ирония в том, что их любовь может стать причиной гибели их сына. В конце концов, именно его машина станет для него клеткой.

Я притворяюсь, что дремлю, прерывисто похрапывая. Водитель смотрит в зеркало заднего вида и делает погромче свой дерьмовый рэп, чтобы заглушить шум. Нам следовало бы убить его, только лишь, за музыкальный вкус, но это противоречит правилам. Я сказал, что не буду убивать людей, которые этого не заслуживают, даже если у них нет вкуса.

Я почти засыпаю под ровный рокот этой чертовой машины. Роскошные сиденья словно подстраиваются под мое тело, а безвкусная личность водителя и его слабые попытки вести светскую беседу убаюкивают меня до потери сознания.

Он смеется и тычет большим пальцем в мою сторону.

— Я и сам так напивался пару раз.

Когда? Ты только на прошлой неделе покинул вагину своей матери.

Я смотрю на него сквозь прорези в маске.

— Гарри обычно лучше переносит спиртное, но мы любим Хэллоуин, — смущенно поясняет Рейна.

Водитель сухо усмехается.

— Гарри, да? А тебя как зовут? — спрашивает он, в его тоне слышится нотка неудачного флирта.

— Салли, — хихикает Рейна.

Ребенок понятия не имеет, откуда она взяла эти имена. Он слишком мал, чтобы сложить два плюс два. Его даже не было в папиных яйцах, когда вышел этот фильм⁶.

— Я Шон, — говорит он, опуская глаза на ее грудь. — Ты сказала на следующем повороте, верно?

Рейна кивает. Ее взгляд, как и его, падает на то, что ей нужно. Она замечает косяк в подстаканнике.

— Хочешь покурить? — спрашивает он.

Рейна закусывает губу и кивает.

— Но в машине курить нельзя, — говорит он, и мне хочется дать ему леща. Вероятно, он не хочет разрушать мамины и папины иллюзии об их идеальном маленьком сыночке. С ухмылкой, как у дебила, он сворачивает на уединенную дорогу. Идеально место для того, чтобы накуриться, я считаю.

И убить.

Выйдя из машины, Рейна достает из рюкзака зажигалку и забирает с собой косяк. Она останавливается прямо перед дверью Шона, и он еще раз оглядывается на меня, прежде чем выйти из машины. Взяв косячок из ее рук, он прикуривает его и затягивается. Густой дым вырывается из его рта, а затем его внимание, кажется, сужается на ней, так как кайф берет свое.

Его мужество возрастает, и он, протягивая руку заправляет прядь ее волос за ухо, а затем проводит ладонью по ее руке. Каждое его прикосновение на ней заставляет мою кровь закипать, даже когда Рейна отстраняется от него. Его рука обвивается вокруг ее талии, и ее мышцы напрягаются. Она не любит, когда ее загоняют в угол, это точно, и здесь я в невыгодном положении. Я никогда не пойму, почему она решила, что выйти с ним из машины – хорошая идея, но вот мы здесь. Он притягивает ее ближе, а она с удвоенной силой старается его оттолкнуть.

Он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и ее хриплый шепот переходит в крик. Я тянусь к дверной ручке, но кровь забрызгивает окно еще до того, как я успеваю поставить ногу на землю. Когда я пытаюсь открыть дверь, что-то давит на нее и удерживает меня внутри. Я наваливаюсь на нее всем весом, и она наконец распахивается.

Шон падает рядом с дверью, схватившись за шею. Темно-красные ручьи переплетаются с его пальцами. Она полоснула ему по горлу маленьким симпатичным ножиком, который держала в руке. Белки его глаз блестят в темноте, и он открывает и закрывает рот, как рыбка, которую только что вытащили на сушу. Я смотрю на Рейну, на кровь, разбрызганную по ее коже, как на живое произведение искусства. Это завораживает. Никогда в жизни я не видел ничего столь прекрасного и опасного.

Она протягивает мне нож, и я верчу его в руках, прежде чем опуститься на корточки рядом с умирающим парнем. Этого идиота прирезали в самом расцвете сил, потому что он не смог принять отказ. Молодые парни в наше время такие титулованные придурки. Ну, думаю, не только молодые, – взрослые мужчины тоже так себя ведут. Просто ездят на более дерьмовых машинах.

Я поднимаю рубашку паренька и погружаю кончик ножа в его впалый живот. Он слишком слаб из-за потери крови, чтобы попытаться вывернуться. Даже если бы он мог, страх удерживает его на месте. Он крепко зажат в тисках шока. Я продолжаю работу, пока он беззвучно кричит мне в ухо. Подняв нож, я вонзаю его ему в кожу, снова и снова. Закончив, поворачиваюсь к Рейне и демонстрирую свою работу.

Я вырезал улыбающееся тыквенное лицо на его брюхе.

Немного небрежно, наверное, но то, что я крашу стены, не означает, что я художник. Мои губы растягиваются в игривой улыбке.

— Это тыква.

Ее улыбка разделяет мою, когда она подходит ближе, чтобы оценить мое творчество. Я продолжаю мучить его, пока его челюсть не начинает отвисать, а голова не падает вперед. Он висит на краю пропасти, и я готов столкнуть его туда. Отрезаю ему ухо, и это становится последней каплей, которая уносит его жизнь. Остатки веселья исчезают, когда его грудь замирает.

Но не Рейна. Она смотрит на меня так, будто веселье только начинается. Насколько я могу судить, его последний вздох только что прошелся по ее киске. Я повеселился, и теперь ее очередь придумать какую-нибудь извращенную игру, чтобы феерично завершить эту ночь.

На ее лице появляется садистское выражение. Она подходит, вырывает ухо из моей руки и прячет его в карман, прежде чем схватить нож. Садится верхом на колени Шона и распарывает его джинсы.

— У нас больше не будет секса втроем, косточка, — говорю я ей твердо, потому что он, блядь, слишком молод – да еб вашу мать он не дорос до таких развлечений.

— Я не хочу секса втроем, Далтон, — говорит она, напрягаясь, когда немного стягивает вниз его джинсы. Отвратительные хлюпающие звуки доносятся оттуда, где ее руки возятся с чем-то на его коленях. Только когда она опускается на пятки, я вижу, что у нее в руках.

Это его гребаный член.

Сначала я думаю, что она собирается трахнуть им себя, что, честно говоря, не приводит меня в ужас так сильно, как я думал. Вместо этого она закусывает губу и начинает потрошить эту штуку. «Потрошить» – возможно, не совсем подходящее слово, но оно идеально описывает ее действия. Рейна сдирает с него кожу. От вида того, что находится внутри члена, такого же органа, как и у меня, мой желудок скручивается узлом. Этого никто не должен видеть.

Она поворачивается и смотрит на меня, лоскут вялой кожи свисает с ее пальцев.

— Я хочу, чтобы ты его «надел», — говорит она. Интенсивность ее взгляда прожигает меня насквозь.

— Э-э, что? — спрашиваю я, хоть, блядь, и боюсь, услышать, что она имеет в виду. То, что она сказала, мне очень не нравится.

Она растягивает кожу между обеими руками.

— Я хочу, чтобы ты трахал меня этим членом. Надень кожу его члена на себя.

Да, ее объяснение гораздо хуже. Намного хуже.

Я качаю головой.

— Я не буду носить кожу другого мужчины, косточка, — мой голос – определение твердости, в отличие от члена в ее руках.

Она встает и спускает джинсы до колен.

— Тогда просто засунь его в меня. Мне нужно это почувствовать.

Я больной, и еще какой, но она начинает меня беспокоить. Я трахал сердце ради нее. Трахал с ней труп. Но я должен где-то провести черту, прямо здесь. Я не стану надевать чужую кожу на себя, как гребаный Буффало Билл⁷. Она подняла планку своей ебанутости, до неизведанных пределов. Туда, куда сам Дьявол отказался бы соваться.

Она трет кожу о свою киску, и когда закусывает губу и стонет, это заставляет мой охваченный ужасом член ожить. Чем больше она ласкает себя этой «штукой», тем труднее мне сдерживаться. Я хочу быть тем, кто доставит ей удовольствие.

Линия, которую я провел, начинает исчезать. Она прекрасный манипулятор, – надо отдать ей должное, и она знает, как заставить меня делать то, что она хочет.