А на следующий день я приготовила нам обоим бань ми тхит нуонг, полив сэндвичи дополнительным домашним айоли. Я даже засунула в них паштет, когда он не смотрел.
Я бросила салфетку на свою пустую тарелку и откинулась на спинку кресла.
— Какое твое любимое произведение искусства?
— У меня его нет.
— Серьезно? — Я бумерангом взлетела вверх. — Ты собираешь столько произведений искусства, и ни одно не является твоим любимым?
— Нет. Не все нужно сравнивать с чем-то другим.
— Но... — Я нахмурилась. — У каждого есть любимое произведение искусства.
— Даже у тебя?
— Да. — Телефон-омар.
У отца была копия, которую я выпрашивала. Вера продала его на аукционе через несколько недель после его смерти.
Зак сделал паузу, откусывая кусочек.
— Автор Дали?
Меня сводило с ума, насколько крошечными и размеренными были его укусы.
Тридцать два жевательных кусочка.
На мой кивок он изогнул бровь.
— Это, должно быть, твоим любимым.
— И что это значит?
Он не ответил мне, обхватив губами сэндвич.
Когда обеденный перерыв закончился, я еще раз проверила его тарелку. Он не оставил ни крошки.
Каждое утро я по полчаса бродила по территории, открывая все окна в поместье, чтобы впустить солнце. Так мистер Сан впервые в жизни почувствовал тепло.
Я отказывалась есть в тишине, постоянно рассказывая ему о своей жизни.
О матери, которой никогда не было. Об отце, который был, но я никогда не могла насытиться. Одиночество.
Сеул. Фехтование. Олимпийские мечты.
Как я скучала по прежней жизни. По той, в Азии, вдали от моих злых сводных сестер и мачехи.
Он сидел и слушал все это. Как будто ему приходилось терпеть человеческое общение.
Иногда, когда я смеялась, он отшатывался.
Закари Сан был почти человеком.
Чтобы исправить его, мне нужно было сделать его настоящим.