20
Есть две вещи, на которые
человек никогда не должен
сердиться: то, чему он может
помочь, и то, чему он не может помочь.
Платон
МИНКА РЕЙНОЛЬДС
18 лет
Пока он осыпает мое тело небрежными поцелуями, я снова задаюсь вопросом, правильно ли я поступаю.
Но потом я вспоминаю о деньгах, которые у него есть, и о том, что связь с ним может сделать для нас с Миной. Я вспоминаю прошлую субботу, когда увидела разбитое сердце Мины, ее глаза, из которых текли слезы, когда пришло время покинуть ее, впервые увидев ее с тех пор, как ее у меня забрали.
И когда эта сокрушительная картинка только запечатлелась в моем мозгу, я без сомнений поняла, что должна это сделать.
Поэтому я напрягаю все силы и испускаю убедительный стон, когда он прикасается ко мне так, что я теряю контроль над собой, если бы меня хоть немного тянуло к нему физически или душевно.
Но поскольку это не так, я мысленно кривлюсь, пытаясь сдержать отвращение.
Я не из тех девушек, которые заботятся о своей девственности, но все равно как-то хреново, что я теряю ее именно таким образом. При той жизни, которую я прожила, и при тех людях, среди которых я выросла, я никак не ожидала, что свечи и лепестки роз будут разбросаны по полу какого-нибудь шикарного отеля, в котором я остановилась, когда мужчина впервые войдет в меня...
Но я также не ожидала, что буду лежать под мужчиной в три раза старше меня и позволять ему хищно лапать мою девственную плоть.
И все же я здесь, и именно это и происходит.
Он берет свою пухлую правую руку и медленно и настойчиво проводит ею по внутренней стороне моего правого бедра, и я хнычу. Я чувствую, как он усмехается мне в шею, вероятно, полагая, что этот звук - не страдание, а удовольствие.
И всю оставшуюся ночь я чувствую именно это.
Страдание от каждого прикосновения.
Злость от каждого лизания.
Злость от каждого толчка.
Но каким-то образом, в разгар всего этого, злость превращается в гнев.
И мне становится легче.
Я нахожу убежище.
— Минка.
— А?
— Ну?
— Извини. Что ты сказала, Мина?
Мина застонала, ее щеки надулись так, что она стала выглядеть моложе своих восьми лет.
— Хватит меня игнорировать!
— Я тебя не игнорирую. — Я поднимаю несколько пальцев. — Честь скаута.
— Что такое честь скаута?
— Неважно, — говорю я, уже сбившись с мысли.
Я смотрю на огромную бутылку дезинфицирующего средства для рук из Costco Kirkland, стоящую рядом с раковиной, которая находится позади Мины. Интересно, что будет, если я ее украду? Поймают ли меня? Будет ли мне все равно, если они меня поймают?
Вчера вечером, после того как я лишилась девственности и мне сразу же сказали, что я больше не нужна, что меня разыграли, я пошла домой и приняла душ.
Но когда одного душа оказалось недостаточно, я приняла душ снова.
И еще раз.
И еще раз.
И еще раз.
И еще раз.
Я принимала душ тринадцать раз, и все равно чувствовала себя грязной.
Сколько бы раз я ни натирала свое тело, сколько бы раз ни мыла волосы шампунем, я не чувствовала себя чистой. Я все еще чувствовала прикосновения его рук к моей коже и его дыхание на моей шее. Никакое количество мыла и воды не могло смыть с меня всю грязь.
И, наконец, мне пришлось остановиться.
В конце концов, я не могла позволить себе принимать так часто душ.
Благодаря множеству душу, которые я приняла вчера, мне придется использовать меньше мыла и принимать более короткий душ в течение следующих трех месяцев, чтобы компенсировать все шампуни, мыло для тела и воду, которые я потратила вчера вечером. Может быть, мне даже придется взять несколько дополнительных смен в закусочной, где я работаю полный рабочий день, чтобы оплатить резкое увеличение счета за коммунальные услуги.
Но все равно я должна что-то сделать.
Моя кожа зудит и кажется мерзкой, хотя я знаю, что она чистая.
Я снова смотрю на дезинфицирующее средство для рук и думаю, поместится ли оно в мою маленькую сумку. Это большой флакон, наверное, высотой с мое предплечье и вдвое шире. Так что вряд ли поместится... но, блин, как же я хочу взять его с собой домой, налить в ванну и лежать в ней дни напролет, пока не почувствую себя очищенной.
— МИНКА!!! — снова говорит Мина, на этот раз крича прямо мне в ухо.
Я вздрагиваю и отшатываюсь от нее.
— Господи! ЧТО? Что тебе нужно? — резко спрашиваю я.
Как только я это произношу, я жалею о сказанном, но не могу взять свои слова обратно.
Мина - моя прекрасная, невинная, невероятная младшая сестра - разбивается на моих глазах, а я чувствую себя самым большим монстром на всей планете за то, что так с ней поступила. Я никогда не была такой раньше. Никогда. Конечно, у меня вспыльчивый характер - самый вспыльчивый. И у вас тоже был бы, если бы мои доноры спермы и яйцеклеток были вашими родителями.
Но я никогда не срывалась на Мине.
Никогда.
Ни разу.
И вот я здесь, смотрю, как на моих глазах раскалывается моя младшая сестра.
И я сделала это.
Я сломала ее.
Я должна была лучше ее защищать.
Мне следовало бросить школу и получить аттестат много лет назад.
Я достаточно умна, чтобы сделать это. Но я заблуждалась. Я думала, что, закончив школу, смогу пару лет проучиться в муниципальном колледже, пока буду работать и ухаживать за Миной. Потом я переведусь в хорошую школу в этом районе, например в Нью-Йоркский университет или Колумбийский, а может, даже в Уилтон.
Тогда я смогла бы найти хорошую работу, и мы смогли бы жить лучше.
Это была несбыточная мечта, и я рисковала всем ради нее.
Я рисковала Миной ради нее.
Я должна была получить аттестат. Я должна была тратить свободное от учебы время на домашнее обучение Мины и брать дополнительные смены в закусочной. Это была бы не та жизнь, которую я хотела для себя, но у меня осталась бы Мина, и я бы позаботилась о том, чтобы у нее было лучшее будущее, чем у меня.
Но я решила этого не делать.
Вместо этого я решила быть эгоистом.
Я решила, что заслуживаю того, чтобы закончить школу и поступить в колледж, в то время как мне следовало сосредоточиться на Мине и ее будущем. Я должна была принимать решения, которые были бы лучше для нее, а не для нас. Не для меня.
И теперь Мина страдает из-за моих действий.
Она здесь из-за меня. Потому что я недостаточно хорошо скрывала нашу ситуацию.
Ей это не нужно. Ей не нужно принимать на себя всю тяжесть моего гнева, душевной боли и отчаяния прошлой ночи. Не сейчас, когда она остается здесь, в чужом месте, под присмотром совершенно незнакомых людей.
Я не должна вымещать на ней то, что произошло.
— Эй, — мягко говорю я Мине и благодарю, когда слезы стихают и она снова поворачивается ко мне лицом. — Прости меня, Мина. Я не это имела в виду. Я просто устала. Я люблю тебя, ладно?
Она кивает головой, и, несмотря на слезы, в уголках ее губ появляется крошечная улыбка.
— Я тоже тебя люблю. — А потом ее нижняя губа дрожит, и она говорит, ее голос так полон ярости для такого невинного, маленького существа: — Я ненавижу это место. Я так ненавижу это место! Я бы хотела поехать домой с тобой, Минка.
Я протягиваю руку вперед и прижимаю ее голову к своей груди.
— Я знаю, Мина. Мне бы тоже этого хотелось. — А потом я шепчу, прижавшись губами к ее макушке: — Мы снова будем вместе. Я обещаю.
И когда приходит время снова покинуть ее, я больше не чувствую себя грязной. Я позволяю боли внутри меня перерасти в гнев, принимая его привычность. И я позволяю этой ярости подпитывать мою решимость.
Я смогу это сделать.
Я должна это сделать.
Ради Мины.
Надеюсь, я не потеряю себя на этом пути.