Меня очень беспокоит, как произойдет встреча адмирала с Алонсо Пинсоном. И, оглянувшись, я вижу затуманенное лицо Висенте Пинсона. Бедняга, очевидно, думает о том же, о чем и я, но, хвала святой деве, все обходится благополучно. Капитан Алонсо Пинсон поднимается на «Нинью» и, скинув шляпу, рапортует адмиралу. Свое долгое отсутствие он объясняет поломкой мачты на «Пинте» и невозможностью управляться с парусами.
Я отворачиваюсь от Аотака, который удивленно таращит на капитана «Пинты» свои круглые глаза.
Адмирал холодно принимает объяснения Пинсона, не возражая ни словом.
Я вижу, как глаза капитана Алонсо Пинсона с беспокойством скользят по лицам матросов. Мне кажется, что он ищет взглядом Яньеса Крота. И мне хочется его успокоить и рассказать, что трактирщик остался на острове. Впрочем, братья сейчас останутся наедине и, конечно, поделятся новостями.
Адмирал записывает в своем дневнике, что в понедельник, 6 января, вероломно бежавший капитан Пинсон, явившись с повинной, присоединился к «Нинье».
Еще десять суток наши суда продолжали плавание вдоль берегов Эспаньолы, а 16 января последний мыс острова мелькнул перед нами и мы очутились в открытом океане.
Четыре раза люди нашей команды съезжали на берег и даже имели столкновение с воинственными индейцами карибами, но я лежал в лихорадке и не могу описать подробно это происшествие.
Около месяца однообразие нашего пути нарушалось только плавающими водорослями, в которых изредка мелькали фигуры тунца или пеликана. 12 февраля подул сильный ветер, предвещающий бурю. Наши командиры отдали распоряжение убрать паруса, и обе каравеллы пошли на фордевинд.
«Пинту» с ее негодной мачтой тотчас же отнесло на север; на нашей маленькой «Нинье» для устойчивости все пустые бочки наполнили морской водой, но это мало нам помогло.
Разразившаяся 13 февраля сильнейшая буря подхватила наше суденышко. Чувствуя, что нам грозит гибель, матросы стали давать различные обеты. И адмиралу выпал жребий поставить пятифунтовую свечу святой деве Гвадалупской.
Нигде в море не было видно «Пинты». И все решили, что она пошла ко дну, а капитан Висенте Пинсон, несмотря на постигшее его несчастье, продолжал бороться за жизнь нашего экипажа. Три дня мы не могли различить, где верх и где низ, где море и где небо, так нас швыряло волнами. Мы потеряли возможность управлять каравеллой и сбились с курса, который, отправляясь с Эспаньолы, адмирал взял к широтам Флореса.
Господин с присущей ему убедительностью уговаривал матросов не падать духом, но сам, очевидно, уже потерял надежду на наше спасение. Я это заключаю из следующе-го. Ночью адмирал, подозвав меня и Хуана Росу, повелел нам опорожнить один бочонок из-под морской воды. Он распорядился, чтобы втайне от остальной команды мы запечатали в бочонок приготовленный им отчет об открытии новых земель. Я думаю, что адмиралом руководила забота, чтобы в случае нашей гибели это известие как-нибудь достигло христианских земель.
Отчет был написан на пергаменте и завернут в провощенную ткань. Потихоньку от всех мы ночью запечатали его в бочонок, засмолили и бросили в воду.
15 февраля после захода солнца буря стала понемногу стихать; часовые оповестили, что где-то вдалеке мелькнули очертания земли, но темнота ночи и летящие по небу тучи помешали дальнейшим наблюдениям.
ГЛАВА II
Негостеприимные берега
Итак, я нахожусь на твердой земле. Бурей нас прибило к одному из Азорских островов.
Глинобитный пол, правда, совсем не напоминает блестящего паркета дворца, где, я думал, нас будут принимать с почестями, а плащ Хуана Росы так короток, что не может покрыть нас обоих. Мы должны покрепче прижиматься друг к другу, потому что хотя дни здесь и жаркие, но ночи сырые и холодные. Тюрьма выстроена близ болотистой местности, вероятно для того, чтобы без помощи палача отправлять на тот свет королевских преступников.
Висок мой ломит от боли, так как именно в висок мне попал сухой хлебец, брошенный чьей-то милосердной рукой через решетку нашей тюрьмы. Мы с Хуаном Росой съели его с жадностью.
Слабый свет, проникающий в крошечное оконце, еле освещает фигуры наших матросов, скорчившихся на сыром полу. Многие из них сошли с корабля полуодетыми, так как, воспользовавшись остановкой, постирали свое платье.
Я еще до сих пор не пришел в себя как следует и жду пробуждения Хуана Росы, чтобы поговорить с ним о случившемся. Наконец мой товарищ открывает глаза. Мне жаль его: какие бы страшные сны ему ни виделись, действительность будет еще страшнее.
– Ну, Франческо, – говорит он, со стоном разминая онемевшие члены, – как ты думаешь, что сделают с нами эти собаки-португальцы?
Темная, не замеченная мной до сих пор фигура поднимается рядом с Хуаном, кутаясь в ветхие отвратительные лохмотья.
– Ты спрашиваешь, что с нами сделают? – говорит этот несчастный хриплым голосом. – Я могу вам это сказать в точности. Нас сегодня или завтра отправят на сахарные плантации, мы там заболеем лихорадкой и сдохнем, как собаки. Только дикари, вывезенные из Гвинеи, могут переносить этот каторжный труд и адский климат. Если же мы захотим убежать, на нас будут охотиться с бульдогами, так как рабочие руки здесь очень дороги. Для острастки нас опять на два-три дня бросят в тюрьму, а затем переведут на плантации. Но что вы натворили, за что вас постигла такая суровая кара?
Все наши товарищи, проснувшись, приподнялись уже с пола и с ужасом прислушивались к его словам.
– Что мы сделали? – с горечью переспросил наш матрос, португалец Жуан Баллу, – Мы только что западным путем вернулись от берегов Индии и Катая. Мы открыли чудесные острова, окруженные прекрасными водами океана, где никогда не бывает бурь. Мы видели в устьях тамошних рек золотой песок и не набрали его в достаточном количестве только потому, что адмирал наш поспешил вернуться порадовать этой вестью испанских государей.
При известии о золоте человек в лохмотьях прищелкнул языком. Когда Жуан Баллу прервал на минуту свой рассказ, он со смехом хлопнул его по плечу.
– Понимаю, – сказал он, – и, как по книжке, могу вам рассказать, что было дальше. Добравшись до Азоров, вы встретили купеческое судно и, прельстившись богатой добычей, напали на него. Но сейчас купцы вооружены до зубов, и поэтому теперь вы сидите на земляном полу.
– О боже! – воскликнул Родриго Диас. – Мы не сделали ничего такого, о чем вы рассказываете. Все свои пушки мы оставили в крепости, которую построили из обломков флагманского корабля на острове Эспаньола.
– Все это очень хорошо, – сказал человек в лохмотьях, – но не будь я Васко-Нуньес Бальбоа[68] если я понимаю, почему же, наконец, вы очутились в этом каземате. Для меня это дело привычное, ибо за свою недолгую жизнь я познакомился почти со всеми тюрьмами Испании и Португалии. И это совсем не потому, что я убийца или грабитель, – я просто бедный дворянин и, часто занимая деньги, редко их возвращаю. Я семь раз бежал из тюрьмы и сейчас ломаю себе голову над тем, как это сделать в восьмой. Если вы не дураки и не трусы, мы подумаем над этим вместе.
– Мы верим в то, что вы не грабитель и не убийца, – отозвался Родриго Диас, – но по законам нашей страны несостоятельных должников обычно бросают в тюрьмы. Мы же действительно ни в чем не повинны, и я надеюсь, что адмирал добьется того, чтобы нас освободили.
– Ну, рассказывайте дальше, – сказал человек, назвавшийся Васко-Нуньесом Бальбоа. – Не за то же вас засадили, что вы построили крепость на острове Эспаньола?
Родриго Диас рассказал ему, как мы, по обету, данному во время бури, сошли на берег в одежде кающихся и, найдя свободное от зарослей место, остановились здесь, чтобы помолиться. Он пояснил, как неожиданно нас окружили португальцы на конях и копьями погнали, как стадо баранов, так как у нас в руках были только четки и молитвенники.
– Это здорово! – сказал Васко-Нуньес Бальбоа. – И вы надеетесь, что адмирал будет пытаться вас освободить? Он, вероятно, сам рад, что унес целой свою шкуру.
68
Бальбоа Васко-Нуньес – бедный дворянин из Хереса, бежавший из Испании, чтобы избавиться от долгов. В 1501 году совершил первое путешествие в Новый Свет, а в 1513 году «присоединил» Тихий океан к владениям Испании.