Глава одиннадцатая

— Черт возьми, — простонала я, почувствовав себя так, словно в моей голове завелся злобный сурок. Я моргнула, веки словно налились десятитонной тяжестью, и попыталась открыть глаза. Передо мной появился незнакомый потолок с белой плиткой. — Что за черт? — сказала я, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о том, как я здесь оказалась. Больница? Я услышала знакомые звуки аппаратов и почувствовала сильный запах дезинфицирующего средства «Лисол» и сосны.

Затем я почувствовала что-то в своей руке, что-то теплое. Что-то, что крепко обхватывало меня, надежно и бережно. Я повернула голову в сторону, и мои глаза округлились от шока при виде Гарри Синклера, сидящего на неудобном пластиковом стуле. Его глаза были закрыты, дыхание ровное, грудь вздымалась и опускалась под белой майкой для регби с надписью «Английский регби» под ярко-красной розой.

Я порадовалась, что не подключена к аппарату жизнеобеспечения, так как была уверена, что он запел бы мелодию песни «Боже, храни королеву».

Гарри? Какого черта он здесь делал?

Затем, словно прорвав стену плотины, в мой и без того ушибленный мозг ворвался поток воспоминаний: центр отдыха, благотворительность, Гарри, игравший с детьми в регби на новом искусственном поле… а потом я, получившая по лицу этим чертовым мячом. После этого воспоминания стали скудными, как разрозненные кусочки пазла, который я отчаянно пыталась собрать воедино. Что-то про ангела. Свет? Я ни черта не понимала.

Но там была рука. Крепкое сжатие руки, прокладывавшей себе путь сквозь весь этот белый шум. Я посмотрела вниз, на руку Гарри, крепко державшую мою, даже когда он спал. И зависла. Я была уверена, что смотрела слишком долго, чтобы это казалось нормальным.

Словно почувствовав тяжесть моего растерянного взгляда, Гарри зашевелился. Его тёмные волосы были взъерошены и лежали волнами на голове, а полные губы слегка сжаты. Открыв свои ярко-голубые глаза, он сразу же нашел меня.

— Фейт, — сказал он, и у меня в животе что-то оборвалось, когда он снова назвал меня по имени. Гарри сел ровнее и наклонился к кровати. — Ты очнулась. — Я продолжала бросать любопытные взгляды на наши руки, но он продолжал держать меня за руку. Я даже не была уверена, что он понял, что они все еще сцеплены. — Как ты?

— Просто замечательно, — ответила я, снова поморщившись, когда подняла свободную руку к голове. Как раз в тот момент, когда я шипела на шишку, торчащую сбоку моего черепа, как будто я была чертовым однобоким единорогом, через занавеску, скрывавшую мою кровать, появилась медсестра.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она и протянула мне таблетку. — Примите это. Поможет справиться с болью. Перейдя на другую сторону кровати, она тронула Гарри за плечо. — Вы не возражаете, если я проведу быстрый осмотр?

— Нет, нет, совсем нет. — Гарри отпустил мою руку. Я наблюдала за его реакцией. Понял ли он, что держал меня за руку? Может быть, это какой-то традиционный английский рыцарский жест, в котором я не разбиралась? Он слегка застонал и, положив мою руку обратно на кровать, быстро сжал мои пальцы. Его глаза переместились на меня, и я увидела, что его щеки слегка покраснели. Что это значило? Он был смущен? Проклятье, моя голова слишком сильно болела от всех этих размышлений. Гарри отошел и закрыл за собой штору.

— Благословите этого человека, — сказала медсестра средних лет и начала измерять мой пульс. — Он не отходил от вас с тех пор, как вас доставили сюда. И отдавал нам приказы, чтобы убедиться, что с вами все в порядке.

Я не была уверена, мой пульс участился из-за травмы головы, или из-за того, что мне говорила медсестра.

— Когда мы убедились, что это просто неприятный удар по голове и легкое сотрясение, ничего страшного, он сидел рядом, держал за руку и не сводил с тебя глаз, пока ты спала. — Она улыбнулась мне, явно не обратив внимания на то, что сейчас, к черту травму головы, я была уверена, что у меня случится коронарный приступ. — У тебя преданный мужчина, девочка. — Медсестра надела мне на руку манжету для измерения артериального давления. — Он британец?

— Да, — это было все, что я могла сказать. Следовало бы сказать, что он не мой мужчина, но мой маленький шаловливый язычок решил в данном случае промолчать.

— Мне нравится этот акцент. — Она посветила мне в глаза. Я вздрогнула. Ощущение было такое, будто луч лазера прожег сетчатку и пронзил мозг раскаленным добела жаром. — Извини, — сказала медсестра. — С тобой все в порядке, просто некоторое время будет болеть голова. Мы дадим тебе лекарство от этого. — Она нажала кнопку на боковой стенке кровати и подняла ее изголовье так, что я оказалась в сидячем положении. — Мы понаблюдаем за тобой еще немного, а потом ты сможешь отправиться домой.

— Спасибо. — Когда она открыла занавеску, чтобы уйти, Гарри оказался по другую сторону, держа в руках два бумажных стаканчика. Он вежливо кивнул медсестре, когда она проходила мимо. После чего зашел в кабинку и поставил стаканчик на столик над моими коленями.

— Кофе? — спросила я, поняв, что кофеин — это то средство, которое мне сейчас необходимо.

— Чай, — сказал Гарри и сел на пластиковый стул.

— Ты меня обманываешь, да?

Рот Гарри дернулся, несомненно, от количества яда в моем голосе.

— Нет, я не обманываю тебя, как ты красноречиво сказала. Это ромашка, без кофеина. Это чай, мисс Паризи, разве вы не знаете, что это лекарство от всего?

— Может быть, в старой империи, но здесь, в Нью-Йорке, это чашка Джо. — Я вздрогнула, глядя на светло-коричневую воду, напоминавшую грязь, дразняще стоявшую передо мной. — Я могу материться, как матрос, набравшийся джина, но «это ромашка, без кофеина», возможно, самое оскорбительное предложение, которое я когда-либо слышала в своей гребаной жизни.

Гарри протянул руку, взял чай и поменял свой стакан на мой. Судя по тому, что уловил мой натренированный на кофе нюх ищейки, это была двойная порция гранд-латте.

— Вот. Возьми мой. Не могу допустить, чтобы ты так оскорбляла лучшее, что есть в Британии.

— Я думала, что чай лечит все. Почему ты взял кофе?

— Я не был уверен, что чай окажется достаточно крепким, чтобы я мог выдержать твой ожидаемый гнев.

Я не смогла удержаться от улыбки.

— Ожидаемый гнев?

— Я боялся, что меня упакуют в гроб за казус с мячом для регби.

— Казус? Ты имеешь в виду кожаное яйцо, которое решило поцеловать мое лицо с силой товарного поезда? Этот казус?

— Мяч для регби, который бросил одиннадцатилетний подросток, весивший не более сорока килограммов. Да, этот казус.

— Одиннадцать? Черт, да этого парня прямо сейчас надо записывать в армию. — Я сделала глоток кофе, сразу почувствовав, как его целебная сила проносилась по моим венам, возвращая их к жизни. — У вас есть призыв в регби?

— Нет.

Я вздохнула и откинула голову на подушку. Поскольку ничего не знала о спорте.

— Мне все же жаль, — сказал Гарри. — Что тебя ударили.

Я повернула голову и посмотрела на него.

— Ты был в спортивном центре, играл в регби.

Его лицо напряглось, приняв свое обычное замкнутое выражение. Я не знала, было ли это сотрясение мозга, но я услышала, как произнесла.

— Нет. Не делай этого. Не надо снова становиться холодным и отстраненным. Не надо этой аристократической строгости с оттопыренными губами, которая только оскорбляет и отталкивает.

Выражение лица Гарри не изменилось, пока он не рассмеялся и не покачал головой.

— Вы когда-нибудь не говорите то, что у вас на уме, мисс Паризи?

— Фейт. Называй меня Фейт, если ты еще раз назовешь меня мисс Паризи, я буду биться головой о стену, только чтобы меня вырубило и больше не пришлось это слышать.

— Немного драматично.

— Но в моем стиле.

— Прекрасно, — сказал Гарри. — Фейт.

— Аллилуйя! — я откинулась на спинку кровати, проглотив кофе так быстро, что в горле остался след от горячего кофеина. — И, отвечая на твой вопрос, да, я всегда говорю то, что думаю. — Я пожала плечами. — Лучше скажу людям в лицо, что думаю, чем буду говорить что-то за их спинами. И меня редко волнует, что люди думают обо мне, так что мне все равно, если им это не нравится.

— Верно подмечено.

Я рассмеялась над его сухим ответом. Но быстро прекратила, когда спросила.

— Почему ты был там сегодня, Гарри? Я слышала, что ты вернулся в Великобританию на этой неделе.

— Я был в Англии на этой неделе. Просто вернулся немного раньше, чем обещал. — Он поиграл краем своей кофейной чашки. Затем вздохнул и встретил мой ожидающий взгляд. — Я — главный меценат благотворительного фонда.

— «Ви»? — спросила я.

— «Ви».

И тут меня осенило.

— Ты хотел, чтобы благотворительная организация освещалась в средствах массовой информации, но не хотел быть связанным с ней?

— Именно так, — жестко ответил он. — Это не про меня. Но я также не против использовать свои связи, чтобы добиться того, чтобы благотворительность получила достойное освещение.

— Почему именно такая благотворительность? — спросила я. — Детская тяжелая утрата? — потом я вспомнила кое-что, что читала о нем, и почувствовала себя самой большой дурой в мире. — О, Гарри, мне очень жаль, — сказала я и почувствовала, что мне хочется снова ударить мячом по своей голове в знак самонаказания. — Твоя мама.

Гарри кивнул.

— Да. — Я замолчала, хоть раз в своей проклятой жизни. Даже я знала, что иногда нужно заткнуться.

— Мне было всего двенадцать, когда я потерял ее. Это… — он замялся, потом вздохнул. — Это было очень тяжело. Быть таким маленьким и одиноким… — у меня сжалось в груди от боли, которую я почувствовала под вынужденной силой его голоса.

— Но ведь у тебя был отец, верно? Он помог тебе справиться с этим? — губы Гарри слегка сжались, а в голубых глазах мелькнула холодность.

— Конечно.

Я положила свою руку на его и сжала.

— Мне жаль, что ты потерял ее.

— Спасибо. — Он улыбнулся и покачал головой.