Изменить стиль страницы

Глава 7

РОЗАЛИ

Боже, помоги мне.

Я лежу на полу рядом с кроватью с плотно закрытыми глазами.

Я не хочу смотреть в мир без своей семьи. Я не хочу думать о мрачном будущем, которое меня ждет.

Я не могу справиться с травмой. Она слишком сильна и грозит лишить меня рассудка.

Я слышу шаги Виктора по коридору и сильно прижимаюсь спиной к основанию кровати, сворачиваясь в тугой клубок.

— Вставай, — приказывает он.

Оставь меня в покое.

— Розали. — В этом единственном слове звучит предостережение.

Я игнорирую его, просто желая лежать здесь, пока не умру.

— Господи, блять, Боже, — огрызается он, затем хватает меня за руку и рывком ставит на ноги. Меня толкают в направлении ванной. — Прими душ и переоденься. Мы опаздываем на обед.

Моя челюсть стискивается, а горло сжимается. Поворачиваясь к нему лицом, я кричу:

— Я не пойду!

Блять, ты испытываешь мое терпение, — ворчит он, выражение его лица соперничает с грозовой тучей.

Я вздергиваю подбородок, решив, по крайней мере, стоять на своем. Может быть, он и похитил меня, но я точно не стану подчиняться каждому его приказу.

— Мне. Все. Равно. — Чувствуя себя безрассудно и как будто мне нечего терять, я подхожу на шаг ближе. — Убей меня.

Глаза Виктора прищуриваются на моем лице.

— Не искушай меня, маленькая Роза.

Теряя рассудок, я бросаюсь вперед и бью кулаками его в грудь.

— Убей меня!

Руки Виктора обхватывают меня и крепко прижимают к его груди. Я извиваюсь и сопротивляюсь, но быстро устаю. Эмоции, которые мне удалось подавить ночью, извергаются подобно вулкану и заставляют меня прерывисто кричать.

Он кладет руку мне за голову и прижимается своим телом к моему, другая его рука остается сомкнутой вокруг меня. Я чувствую, как он прижимается ртом к моим волосам.

— Шшш...

Захваченная Виктором и отчаянно нуждающаяся в утешении, я прижимаюсь к нему так близко, как только могу, оплакивая все, что потеряла.

— Господи, Розали, — прошептал он, с беспокойством произнося слова. — Я так чертовски сожалею о боли, через которую ты проходишь.

Извинения не вернут мою семью, но они немного облегчают душевную боль – достаточно, чтобы я могла дышать и чтобы ко мне вернулось здравомыслие.

Мои руки оказываются между нами, и мне удается ухватиться за его рубашку, нуждаясь в утешении, которое он предлагает, хотя бы еще на некоторое время.

— Если ты больше ни во что не веришь, просто поверь, что я не причиню тебе вреда.

Это не имеет значения. Мне уже причинили такую боль, от которой я никогда не смогу оправиться.

Виктор отстраняет меня на дюйм, его руки обхватывают мое лицо, и я вынуждена посмотреть на него, когда потерянные рыдания срываются с моих губ. Его глаза впиваются в мои, и впервые в них нет и следа жестокости, всегда таившейся в темных глубинах его радужки. Есть только сострадание.

— С тобой все будет в порядке.

Я качаю головой, моя кожа касается его ладоней.

— Не будет.

Я слишком многое потеряла.

Вчерашняя счастливая девушка умерла вместе со своей семьей, и на ее месте остались осколки того, кем она когда-то была.

— Ты будешь в порядке. Просто на это потребуется время.

Поскольку он выглядит не как глава Братвы, а как человек, в груди которого на самом деле бьется сердце, я осмеливаюсь умолять:

— Пожалуйста, отпусти меня.

Он медленно качает головой, сострадание исчезает, и он отстраняется от меня.

— Перестань просить. Я дам тебе свободу, только когда тебе исполнится двадцать один год.

Мои плечи опускаются, и, развернувшись, я иду в ванную и закрываю за собой дверь.

— У тебя есть десять минут, — выкрикивает он.

Глубоко вдыхая, я открываю краны и смотрю, как вода разбрызгивается по кафелю.

Я так устала. Физически. Эмоционально. Ментально.

Я не смогу бороться в течение трех лет. Но сдаваться нельзя.

Может быть, мне удастся поговорить с матерью Виктора. Или, если повезет, мне удастся встретиться с Изабеллой. Может быть, кто-то из женщин захочет мне помочь.

Эта мысль – единственное, что дает мне силы принять душ. Когда я возвращаюсь в спальню, то с облегчением вижу, что Виктор меня не ждет. Я быстро надеваю джинсы, футболку и обуваю кроссовки. Я заплетаю мокрые пряди в косу, затем выхожу из спальни.

Когда я спускаюсь по лестнице, глаза Виктора скользят по мне.

— Намного лучше. — Он протягивает мне руку, но я игнорирую ее и прохожу мимо него.

Я не любуюсь прекрасным садом, а осматриваю стены по периметру в поисках способа сбежать. Повсюду расставлены охранники, которые быстро уничтожают надежду когда-либо сбежать из этой тюрьмы.

— Особняк слева, — бормочет Виктор, когда я достигаю развилки на тропинке.

Значит, дом Изабеллы должен быть справа. Если она не присоединится к нам за обедом, я пойду к ней и попрошу о помощи.

Когда я дохожу до открытых французских дверей, Виктор кладет руку мне на поясницу и подталкивает внутрь. Я отстраняюсь, хмуро глядя на него.

— Не прикасайся ко мне.

Он поднимает руки в жесте капитуляции, затем поворачивает голову к двери справа от нас.

Когда я вхожу в столовую, мои ноги мгновенно подкашиваются, когда все взгляды обращаются ко мне. За длинным прямоугольным столом сидят пять человек. Три женщины и двое мужчин.

Виктор проходит мимо меня и выдвигает стул.

— Проходи, садись.

Мои глаза мечутся между двумя взрослыми женщинами, пытаясь понять, кто из них Изабелла, когда я сажусь.

Виктор садится во главе стола, затем указывает на каждого человека.

— Алексей, Изабелла и Мария Козловы. А это мои родители, Дмитрий и Ариана Ветровы.

Мои глаза прикованы к Изабелле, которая смотрит на мою шею. Ее голос низкий от гнева, когда она спрашивает:

— Почему у нее следы на шее?

— Розали оказала сопротивление. Я никогда не собирался причинять ей боль, — объясняет Виктор. — Мне пришлось усмирить ее, потому что у нее был приступ паники после того, как она увидела, как убивают ее дядю.

Мария тянется к моей руке, и я быстро убираю обе свои под стол, не желая, чтобы кто-то прикасался ко мне.

— Я сожалею о твоей потере, — бормочет она.

Моей потере? Я пережила не просто потерю, а нечто большее, и теперь от меня ждут, что я буду обедать с врагом, улыбаться и благодарить его за то, что он приютил меня?

Качая головой, я издаю горький смешок.

— Это безумие. — Я продолжаю качать головой, поднимаясь на ноги. — Я не буду этого делать.

Я проскакиваю мимо Виктора и выхожу из столовой. Я нахожу дорогу к французским дверям и бегу так быстро, как только могу, к пограничной стене.

Не успеваю я добежать до нее, как передо мной появляются четверо охранников.

Я неуверенно останавливаюсь, отчаянно ища другой способ сбежать. Когда я оглядываюсь назад, то вижу Виктора, стоящего у тропинки, его руки скрещены на груди, когда он наблюдает за мной.

— Моим людям нужно работать, Розали. Они не станут гоняться за тобой по всему участку весь день, — выкрикивает Виктор.

Я смотрю на русских солдат и чувствую себя глупо за то, что вообще пыталась добраться до стены. Разочарованная, я разворачиваюсь и иду обратно к дому Виктора и прямиком в свою спальню. Я захлопываю дверь, жалея, что у меня нет ключа, чтобы ее закрыть.

Не прошло и секунды, как дверь открывается, и Виктор бормочет:

— Вот тебе и обед с моей семьей.

— Вы все можете отправляться в ад. Мне неинтересно знакомиться с твоей семьей, — огрызаюсь я, снимая кроссовки.

То, что я должна оставаться здесь в течение трех лет, не означает, что я должна взаимодействовать с кем-либо из них.

— Я пытаюсь сделать так, чтобы ты чувствовала себя как дома.

Я закатываю глаза, забираясь на кровать и натягивая одеяло на голову.

— Оставь меня в покое.

Я слышу, как закрывается дверь, и когда я выглядываю из-под одеяла, с облегчением вижу, что Виктор ушел.

Вот и попросила Изабеллу помочь мне.

Честно говоря, она выглядела чертовски устрашающе. Красивая, но тем не менее пугающая.

Надежда, которая была у меня до встречи с семьей Виктора, исчезла, и вернулось чувство опустошенности. Не проходит много времени, как мое горе и травма ломают меня, и я плачу, засыпая.