"Горит ферма, - мелькнуло в голове, - горят овцы. Мериносы... Открыть кошару!.. Надо открыть!"
Кто мог представить, что так могут кричать овцы? Тихие, молчаливые овцы.
Овцы, горя заживо, кричали, как маленькие дети, которым делают больно. От крика овец у Зуфара сердце сжималось, пока он бежал через такыр.
Он уже не думал, что пожар на ферме - непоправимый убыток для государства, не думал, что погибают ценные мериносовые овцы, не думал, что где-то в дыму и огне, быть может, она... Лиза...
Зуфар только слышал детские стоны, душераздирающий детский плач. И он кинулся прямо в дым.
Он глотал дым, искры жгли лицо и руки, он слепнул от дыма. Он ничего не понимал, разбрасывая, разворачивая дымящиеся, вспыхивающие рыжим огнем связки колючки и травы. Разбросать! Разворотить! Лишь бы открыть дорогу из огня животным. Так горько, так ужасно молили они о помощи.
Зуфар не понимал, расшвыривая и топча огонь, зачем понадобилось нагромоздить вокруг загона столько снопов колючки, горы колючки и сухой барханной травы. Кому понадобилось делать такую нелепость? Ашоту? Нет. Ашот - не дурак. Зуфар раскидывал колючие связки, затаптывал ногами языки пламени и давился дымом... Он рвался к овцам сквозь буран огня и дыма.
Только теперь Зуфар вдруг увидел, что он не один. В дыму кружились фигуры людей. Они что-то тащили и бросали. Они походили на чертей, черные, в дымящейся одежде.
- Хорошо! - воскликнул Зуфар. - Молодцы! Помогайте!
Теперь он не один, теперь овцы спасены. Он уже не замечал нестерпимого жара, дыма, железных колючек, рвущих ему в кровь ладони. Он слышал только жалобный по-детски плач овец.
И вдруг он понял: люди не помогали. Странно. Они, наоборот, подбрасывали в огонь сухую траву.
Зуфар не успел возмутиться. Сильные руки выволокли его из дыма и огня, и кто-то завизжал:
- Это еще что? Ты кто?
Пламя взревело, и жар, пыхнув в лицо, заставил Зуфара отскочить. Он отпрянул в объятия человека в папахе, сшиб его с ног, и они упали вместе. Еще барахтаясь в песке, Зуфар понял, что попал в беду.
Человек, которого он сшиб, был Овез Гельды... Осунувшийся, пожелтевший, с грязной бородой, но Овез Гельды, сардар, вожак калтаманов. Овез Гельды сидел на земле, плевался песком и злобно разглядывал Зуфара. Да и как не злиться, когда тебя, сардара, так грубо сшибают с ног.
Овез Гельды не узнал Зуфара. В огне он потерял свою форменную фуражку. Прокопченное, опаленное лицо, обгоревшая одежда делали щеголеватого речного штурмана неузнаваемым. Да Овез Гельды и не утруждал себя воспоминаниями. Его только злило, чего этот молокосос хивинец путается под ногами.
- О, - сказал непонятно откуда взявшийся Заккария, - молодой друг спасает государственную собственность...
Заккария поднял палец и спросил:
- Кто погибает? Противные исламу грязные свиньи... мюфсид (плохое, губительное для мусульманина) от всеочистительного огня и погибают.
- Что вы болтаете! Овцы, бараны гибнут... Слышите?
Старый Заккария воздел руки. Очки соскользнули ему на кончик носа. Подслеповатые глаза щурились. Тоном проповедника, перекрикивая вой, треск, шум, он возгласил:
- О юноша, мы тюрки! В нас кипит азиатская кровь... А кровь тюрков медвяная роса мусульманства. О! Мы, люди прогресса и просвещения, поняли: спасение узбеков - в сохранении религии ислама...
Обалдело смотрел Зуфар на Заккарию и бормотал:
- Тушить пожар! Спасать!
- Кого спасать? Овец-свиней спасать! Мериносов? Большевистское нововведение?.. Всякое нововведение есть противообычие, а противообычие есть заблуждение, а всякое заблуждение ведет в огонь ада. Овцы-свиньи нечисты. Пусть горят!
И за стеклами очков в золотой оправе его близорукие глаза приобрели мечтательное выражение.
И тут только Зуфар вспомнил. Ашот говорил что-то... Да, он говорил: когда привезли из-за границы новых мериносовых овец, все хивинское и степное духовенство словно взбесилось. Ишаны, имамы, муллы подняли крик. "Меринос - не овца. Меринос - поганая свинья в овечьей шкуре". Великий Каракум-ишан просто объявил, что один вид мериноса поганит душу мусульманина, и призвал истребить поганую тварь. Ашот тогда сказал: "Что только не придумают из ненависти к советской власти" - и посмеялся.
Как мог оказаться почтенный "революционер" Заккария здесь, около овечьего загона, среди дыма и огня, было непонятно. Изнеженный гуманный интеллигент и горожанин Заккария избегал жгучего солнца и песка и предпочитал ступать своими холеными ногами по коврам. Здесь, в пустыне, со своей крашеной хной-басмой до черноты бородой и золотыми очками он казался совсем неуместным. И тем не менее он стоял тут, в двух шагах от пылающего гигантского костра, равнодушно взирал сквозь очки своими прекрасными с искрой мечтательности глазами на гибель двух тысяч овец, невозмутимо слушал раздирающие вопли сгоравших заживо животных и тихо улыбался... Казалось, он хочет сказать нечто возвышенное. Но его опередил Овез Гельды.
- Эй ты, не лезь не в свое дело! - хрипло рявкнул он на Зуфара, счищая с халата песок. - Ты что, здесь работаешь?
Но огонь разгорался. Несчастные овцы вопили, и Зуфар снова бросился пробивать дорогу сквозь дым и пламя.
- Возьмите его! - свирепо закричал откуда-то издалека Овез Гельды. Дайте ему десяток горячих. Пусть, дурак, поостынет. В нагайки его!
Зуфара вытащили из огня дюжие джигиты-бородачи, но до нагаек не дошло.
- О юноша, - протянул с удивительной важностью Заккария, - что ты, неразумный, лезешь в огонь, суетишься?..
- Пустите меня! - вырываясь из рук калтаманов, завопил Зуфар. Погибают! Помогите тушить огонь!
Веселый, доверчивый Ашот! Он добродушно посмеялся над выдумками мракобесов, а теперь ценнейшие мериносы, племенное стадо погибало.
Беспомощно Зуфар озирался. Да, он опоздал. Он знал, что надо спешить, и он спешил.
Зуфар верил, что успеет предупредить Лизу, жену друга Ашота. Он верил, что Лиза успеет уехать в Ургенч. А он бы вез на руках малыша, племянника Лизы, и сердце бы его сладко томилось. Никакой награды он не ждал, кроме благодарной улыбки Лизы.
Он опоздал. Он понял, что опоздал.
Когда ночью Зуфар спешил сюда, он меньше всего думал о ферме, об овцах, о каких-то мериносах, пусть они стоят хоть миллион. Зуфар по-мальчишечьи мечтал о подвиге. Он хотел избавить от опасности ту, по которой вздыхало его сердце. Он мечтал о признательном взгляде синих глаз. Он пожертвовал бы жизнью за один взгляд Лизы...
Зуфар озирался, он пытался разглядеть, что происходит за дымовой тучей и стеной огня на ферме. Но рыжий дым застлал все вокруг: и юрты, и колодцы, и белый домик Ашота, где жила она - Лиза.
Огонь бушевал. С овцами было кончено. Ничего не могло их спасти. Зуфар пошел к юртам. Но Овез Гельды сделал знак. Калтаманы подскочили и заломили Зуфару руки за спину. Овез Гельды не верил молодому хивинцу. Он разглядывал его, хотел, видимо, утвердиться в своих смутных подозрениях. Чем-то Зуфар не нравился сардару. Или память о ледяном купании в Аму, о пережитом страхе смерти как-то смутно связывалась с этим юношей. Но Овез Гельды не узнал Зуфара.
Овез Гельды инстинктивно чувствовал неприязнь к этому хивинскому щенку. Раздражала ноющая боль в животе... Нет, сардар не собирался отпустить этого хивинца так легко. Кто его знает, зачем он сюда явился?
- Пустите! - сказал Зуфар.
- Ты кто? Ты служил у армянина? - спросил Овез Гельды. - Подумай хорошенько, прежде чем ответить.
Только теперь Зуфар заметил, что старый сардар болен, и тяжело. Он говорил медленно, с трудом. Он нетвердо стоял на ногах, прижимая руки к животу. Судорожная икота мучила его, и гримаса боли кривила губы. Незаметно Овез Гельды поддерживали со всей вежливостью под руки два молодых калтамана.
Но голос сардара был тверд, и в нем слышалась даже угроза. Совет подумать хорошенько - звучал зловеще. Зуфар почувствовал озноб, но задиристо бросил Овезу Гельды: