Поездка на машине длится долго. Возможно, я даже немного задремала, последствия стресса, наркотиков и истощения взяли верх над страхом и печалью, захлестнувшими меня. Я просыпаюсь, когда машина останавливается, и дверца открывается, по другую сторону от нее стоит грузный мужчина в пальто.
— Просыпайся, девочка, — говорит он гнусавым голосом, протягивая ко мне руку. Он бесцеремонно тащит меня к выходу, и я дергаюсь в его хватке, пытаясь найти опору.
— Она симпатичная, — раздается грубый голос у него за спиной, и я невольно отступаю назад, отказываясь искать источник голоса. Я не хочу видеть, кто говорит.
Я не могу себе представить, что выгляжу так уж хорошо. Мои волосы превратились в спутанное крысиное гнездо, глаза остекленели и затуманились от недостатка сна и успокоительных, и я раскраснелась от холода. Однако я не думаю, что это так уж важно для мужчин, которым нравится проявлять свою власть над женщинами, и я молча умоляю кого-нибудь или что-нибудь выслушать меня, по крайней мере, избавить от этого. Здесь некому защитить меня, ни по какой причине. Я предоставлена сама себе, со своим умом и нервами, и я не знаю, как долго продержится ни то, ни другое.
— Затащи ее внутрь, — говорит другой голос, и мужчина, держащий меня, кивает.
— Давай, девочка, — говорит он, его гнусавый голос становится глубже, когда он разворачивает меня к месту назначения.
Это невзрачное бетонное здание с плоскими стенами, острыми краями и разбросанными окнами. Оно выглядит так же уныло, как и серое небо над ним, и все во мне противится идее войти туда, но я заставляю себя не тянуть время и не сопротивляться. Мне это не поможет, а может очень сильно навредить. Я не знаю, к чему склонны эти мужчины, или какого рода заточение они должны мне предложить, или какие могут быть правила в отношении того, что они могут со мной делать, но я не спешу проверять границы дозволенного.
Я могла дать отпор Арту, хотя он и был жесток. Он причинил бы мне боль, если бы я не замолчала сразу же, как только повела себя вызывающе, независимо от того, что он утверждал. Я пока не знаю, как поведут себя эти люди.
Они ведут меня по холодному серому коридору, и именно тогда я вижу свою цель, ряд камер, все они пусты. Все во мне противится идее попасть внутрь одной из них, впервые в жизни оказаться по-настоящему запертой в клетке. Несмотря на всю мою решимость, мои пятки тормозят по полу, когда я отстраняюсь от держащих меня рук.
— Не дури девочка. — Мужчина, ведущий меня, вдвое крупнее меня, высокий и плотный, с объемистыми мышцами, и у меня нет никаких шансов освободиться. — Ты так или иначе войдешь туда, девочка, так что не делай это трудным путем, хорошо?
Я не хочу знать, что такое трудный путь, но я также не хочу быть запертой в этой камере. Мой первобытный мозг берет верх на мгновение слишком долго, пока я борюсь в его хватке, и он издает вздох, который звучит почти раздраженно, как будто он не хочет делать то, что он делает дальше.
Это менее болезненно, чем я ожидала.
Он поднимает меня с пола за руки, которые протестующе вздрагивают, когда его большие ладони смыкаются вокруг них. Мужчина не опускает меня на землю, пока мы не оказываемся в камере, после чего он бросает меня лицом вниз на жесткую плоскую койку, которая служит кроватью.
— Не двигайся, — рычит он, упираясь одним коленом в тонкий матрас и склоняясь надо мной.
Все внутри меня реагирует мгновенно, я уверенна, что меня вот-вот изнасилуют в этой холодной, сырой, унылой камере. Я сопротивляюсь ему, извиваясь и пытаясь укусить, лягнуть, сделать что угодно, лишь бы оторвать его от себя.
— Блядь! — Он громко ругается, хватая меня сзади за шею и утыкая лицом в то, что технически можно назвать подушкой. — Я снимаю эти наручники, девочка. Так что не дергайся, иначе я могу вскрыть вену.
Я все еще настаиваю на этом, хотя и не совсем уверена, почему. Истекать кровью в этой камере, кажется, не лучше и не хуже пули, но все, о чем я могу думать, это о том, что я не хочу умирать так. Поэтому я замираю, не шевеля ни единым мускулом, пока мужчина разрезает стяжки, удерживающие мои запястья вместе. Я снова испытываю ужасное ощущение восстановления кровообращения после нескольких часов его отсутствия.
— Сейчас. — Он ворчит, отходя от меня. Дверь камеры все еще приоткрыта, но я даже не утруждаю себя тем, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Отсюда никуда не деться, и я все равно не думаю, что смогу встать. Мои руки кажутся свинцовыми, их покалывает и жжет от покалывающей боли, от которой на глаза наворачиваются слезы. — Кто-нибудь принесет тебе поесть. — Он указывает на то, что сносно можно было бы назвать туалетом и раковиной. — Там ты сможешь позаботиться обо всем необходимом.
— Здесь нет… — Я поднимаю на него глаза, чувствуя себя более напуганной, чем когда-либо. — Здесь нет ни стен, ни дверей, ни даже занавеса.
Он пожимает плечами.
— Попроси охранников повернуться к тебе спиной. Возможно, они выполнят просьбу. Или, может быть, они этого не сделают.
Мужчина собирается уходить, поворачиваясь ко мне спиной, явно закончив разговор.
— Подожди! — Выпаливаю я, и он останавливается, оглядываясь на меня с удивлением, как будто не ожидал, что я захочу продолжать с ним разговор.
— Что?
— Когда я увижу своего… — я с трудом сглатываю. — Когда Обеленский захочет меня видеть? — Меня поражает болезненная потребность знать, иметь четкий отчет о том, сколько времени у меня осталось.
Мужчина пожимает плечами.
— Кто знает? Он занятой человек.
Он захлопывает дверь, и я чувствую, как что-то опускается внутри меня, угасает последний проблеск надежды.