Глава 17

Приближаясь к последнему повороту, я понимаю, что опаздываю ровно на две минуты и тридцать три секунды. У меня появилась сила, которая подсказывает время. Должно быть, Аарон был совсем рядом, раз я могу точно определить время без часов. Смотрю вниз на свои руки, чтобы увидеть, есть ли на коже тоже самое яркое свечение, которое было вчера, когда мы были вместе. Словно по сигналу, мои руки, ладони и пальцы вспыхивают от обжигающего глаза света.

Общее сияние и способности. Теперь я могу использовать его силы, а он — мои.

Перекрещенные опоры перемычки моста медленно появляются из-за деревьев. Аарон прислоняется к груде полусгнивших железнодорожных шпал на краю леса, наблюдая за мной.

Я улыбаюсь и машу рукой, сходя с рельсов и скользя вниз по гравийному холму к траве, но он хмурится. Что же теперь делать? Неужели все в моей жизни злятся на меня?

— Ты опоздала, — говорит он, когда я подхожу достаточно близко, чтобы услышать его.

— Всего лишь на пару минут, — говорю. Я натягиваю футболку, и горячий воздух обдувает мое лицо. Надо было надеть майку. Сейчас только девять часов утра, а пот уже стекает по моей спине, на пояс джинсовых шорт.

— Всего на пару минут? — Он хмурится еще сильнее и скрещивает руки на груди. — Твоя работа, как Жнеца — быть вовремя, Либби.

Его ледяные глаза впились в меня, и я знаю, что должна извиниться и пресмыкаться перед ним или что-то в этом роде, но не буду. Ему нужно очнуться и открыть глаза.

— Дай мне передохнуть, Аарон. Это мой первый день, — говорю я. — И у меня нет такой удобной штуковины для составления расписания, когда тебя нет рядом.

— Тогда предлагаю тебе купить часы получше. — Он бросает на меня неодобрительный взгляд.

— Ладно, ладно. — Я убираю волосы с лица и шеи и скручиваю их в свободный пучок. — В следующий раз я приду вовремя.

— И не только. Каждый раз.

— Конечно. Каждый раз, — говорю я. — Я даже приду пораньше.

— Хорошо.

Он бросает на меня последний взгляд, отталкивается от кучи дров и идет вдоль основания гравийного склона в сторону моста. Я бегу, чтобы догнать его.

Сегодня утром, идя по рельсам к мосту Прыгунов, я решила поговорить с Аароном о Миссис Лутц, его сестре и убийствах. Даже сейчас, когда смотрю, как он сердито стряхивает грязь со своих джинсов, он морщит лоб, а я прокручиваю в голове речь, которую хочу сказать ему.

Я разговаривала с Миссис Лутц и знаю о Саре и убийствах. Я разговаривала с Миссис Лутц и знаю о Саре и убийствах.

Мои губы приоткрываются, слова готовы сорваться с губ.

— Итак, думаю, что приходить вовремя действительно важно для работы, — говорю я вместо этого, без понятия, почему.

Может, все дело в напряженном, сердитом изгибе его губ. Или, возможно, это печаль, которая видна в уголках его глаз. Я не знаю причины, но знаю, что не собираюсь поднимать тему о Миссис Лутц сегодня. Я уже достаточно его расстроила.

— У нас не было бы способности определять время, если бы не было важно вовремя прийти. — Он сердито смотрит на меня через плечо, и я улыбаюсь ему своей самой милой раскаивающейся улыбкой. Он не улыбается в ответ, но его хмурый взгляд исчезает, возвращая его брови в естественное положение. — Это нужно нам, чтобы отслеживать запланированные смерти и мы знали, когда появиться.

— Разве у тебя не болит голова перед этим? — спрашиваю я.

Железная дорога прорезает чистый проход через густой лес и превращается в поляну прямо перед мостом. Бурлящая чистая вода водопада переливается через край утеса над нами, окутывая поле туманом.

— Каким-то образом. — Аарон уходит от следов и идет вдоль линии деревьев на краю леса. Несмотря на жару, я дрожу, когда мы проходим мимо маленького дерева, где Макенна расстилала свое одеяло, а Аарон буквально напугал насильников. — Головная боль — это звонок на будильнике. Он раздражает и пробуждает тебя ото сна. Но наша способность определять время — это сами часы. Будильник — вещь полезная, но тебе нужны часы, чтобы все планировать заранее.

— Ладно, — говорю я. — Но почему? Какое это имеет значение, если я планирую? Головная боль предупредит меня, когда кто-то умрет, верно? Почему не могу дождаться головной боли, а потом просто появиться?

Аарон останавливается у трех десятифутовых валунов на краю леса. Они торчат из земли под разными углами, как гигантские зубы.

— Ты можешь так сделать, но это ужасно рискованно. И потенциально жестоко. Душа может оставаться внутри своего мертвого тела всего несколько минут, прежде чем она станет мучительной для них. Если Жнец не успеет вовремя извлечь душу из тела, он не сможет выдержать боль и попытается выбраться самостоятельно.

— Значит, они не могут выбраться из своих тел без нас? — говорю, когда мягкий туман клубится между нами и обвивает толстой лентой талию Аарона.

— Нет, — говорит он. — Когда боль становится невыносимой, душа буквально разрывает себя на части, пытаясь убежать. Тогда все, что останется — это объедки. На месте, где приземляется тело, остаются лишь клочья воспоминаний, которые повторяются снова и снова. Запах духов или сигар человека. Звук их шагов. Но сама душа исчезла, уничтожена.

— Это так печально, — шепчу я, и Аарон кивает. — Так это что-то вроде привидения?

— Скорее, призрак, — он одобрительно кивает мне. — Вот почему так много призраков появляется на местах убийств и самоубийств. Убийство — это неожиданное изменение плана смерти. Нет никакого предупреждения, прежде чем это произойдет, нет предупреждающей головной боли. Жнец может не понять, что кто-то собирается совершить самоубийство или убийство, пока не станет слишком поздно, чтобы забрать душу. Жертвы уничтожают себя, пытаясь вырваться из своих тел и не оставить после себя ничего, кроме обрывков воспоминаний. Призраки. — Он высокомерно улыбается и откидывает волосы с глаз. — Но с тех пор, как стал Жнецом, я не пропустил ни одного.

— Серьезно? — Я вытираю пот со лба. — Откуда ты знаешь, когда быть на месте преступления?

— Метка. — Он прислоняется к ближайшему из трех валунов и засовывает руки в карманы. — Я чувствую, когда кого-то помечают. Следую за ними, внимательно наблюдаю, и до сих пор я всегда был там, чтобы забрать души, когда они осуществляют то, что давно планировали.

— А как же Миссис Лутц? — Я говорю, не подумав. Перестаралась, потому что не упомянула ее имя сегодня. — Она даже не знает, что была замешана в убийстве. Почему она помечена?

Я думаю, что Аарон съеживается, но это произошло слишком быстро, и я не могу сказать наверняка. Но знаю, что он не смотрит на меня. Он проводит пальцами по волосам, не сводя глаз с точки за моим плечом. Его голос смягчается, и я наклоняюсь, чтобы услышать его сквозь рев водопада.

— Она не знала, что делает, но, если бы Марджи не помогла убийце, жертва не умерла бы, следовательно, она косвенно причастна к убийству. И теперь помечена.

— Это так несправедливо. — Я качаю головой, чтобы избавиться от воспоминаний о метке Миссис Лутц — метке, за которую отвечает Аарон.

— Ты права. Несправедливо. Это самое несправедливое, что я могу придумать, — говорит Аарон, утыкаясь взглядом в свои ботинки, — но это правда и я не могу это изменить. Дело сделано.

Прежде чем успеваю сказать что-нибудь еще о Миссис Лутц или убийствах, Аарон отталкивает меня от себя, прислоняется к валуну и закрывает глаза. Одним быстрым движением он поворачивается и входит в массивную скалу, как будто это какая-то сложная голограмма, через которую он может пройти, и исчезает.

— Аарон? — Я кладу руку на поверхность валуна, где он исчез. Он прохладный, грубый и определенно твердый. Проходит несколько минут, и я начинаю сомневаться, вернется ли он, когда его лицо с глупой ухмылкой высовывается из темно-серого камня в пару дюймах от моей руки. Сердце подпрыгивает в груди, но я не позволяю ему увидеть удивление на моем лице. Я уже привыкла к его хвастовству.

— Знаешь, меня уже тошнит от твоих дурацких игр.

— Я не играю в игры. — Его колено торчит из скалы, а за ним остальная часть тела, как будто он прошел сквозь стену дыма вместо твердого камня. Он стоит в траве рядом со мной и улыбается. Аарон может говорить, что это вовсе не игра, но он, похоже, наслаждается собой.

— Если это не игра, то как это называется? — Я свирепо смотрю на него. — Подлость?

— Это урок.

— Что? — Я вытаращила на него глаза. — Я могу… Ты действительно ждешь, что я это повторю? Сейчас?

— Сначала тебе придется научиться, но да. Тебе пригодится это для первого дела.

Я сглатываю.

— Когда мое первое дело?

— Сегодня вечером.

— Сегодня? — У меня внезапно пересохло во рту, и влага переместилась на ладони.

— Не волнуйся, Либби. На этот раз большую часть тяжелой работы сделаю я. — Он успокаивающе похлопывает меня по руке, но мне не становится лучше. Помню, как неуместно и беспомощно чувствовала себя после смерти Рози, и все, что я делала, это стояла и смотрела.

— Закрой глаза, — говорит он.

Я слегка хмурюсь и продолжаю смотреть на него

— Перестань упрямиться и просто сделай это, — говорит он. — Прежде чем мы начнем ходить сквозь валуны, мне нужно кое-что сделать. Закрой глаза.

— Конечно. — Я подчиняюсь.

— А теперь сосредоточься на своем теле. — Теплая рука Аарона касается моей груди. Его пальцы на моей обнаженной кожи. Надеюсь, он не чувствует, как колотится мое сердце под его ладонью. — Чувствуешь что-нибудь? — Его голос срывается на последнем слове. Я сдерживаю желание взглянуть на него.

— Например? — Я хмурюсь.

— Это похоже на тянущую боль. Прямо здесь. — Он мягко похлопывает меня по груди, и мое сердце решает, что лучше бы оно жило в моем горле.

— Похожая на головную? — Мой голос звучит почти так же пискляво, как и его, но он, кажется, не замечает этого.

— Не совсем. Это происходит прямо перед запланированной смертью и намного сильнее. Такое чувство присутствует все время, и это глубже, чем головная боль. Вот, дай мне попробовать кое-что. — Он убирает руку с моей груди. — Эм, не бей меня, Либби, но мне нужно коснуться твоей кожи.