Когда она мне это рассказала, было лето, и мы сидели, кажется, на столиках для пикника во дворе за местным рынком, где мы часто ели ланчи, купленные в гастрономе. Когда мы познакомились, она была чиста уже почти десять лет и получала степень по социологии. В рамках процесса выздоровления она постаралась вернуть деньги, украденные за эти годы, не только отдельным людям, но и магазинам, в том числе этой крупной национальной сети. В тот день она сказала мне, что накопила несколько сотен долларов - приблизительную сумму, которую она взяла за эти годы. Примерно неделю назад, по ее словам, она отнесла эти деньги в магазин, где совершила мошенничество с чеками, встретилась с менеджером в его кабинете и объяснила ситуацию. По ее словам, он был очень мил, очень понимающий. Но в конце концов он сказал ей, что не может взять деньги. Очевидно, компания ежегодно теряла определенный процент выручки из-за краж, и эту цифру можно было предсказать с достаточной точностью, чтобы заранее заложить ее в бюджет годовых расходов. Это называлось "усушкой". Моя подруга спросила, может ли она пожертвовать деньги, но, разумеется, магазин не принимал пожертвований. Менеджер сказал, что она может отдать деньги в одну из благотворительных организаций, с которыми они сотрудничают, но, скорее всего, эффективнее будет отправить деньги им напрямую. Она сказала, что подумает над этим, но после ее ухода вся эта ситуация стала ее беспокоить. Она пришла в магазин, чтобы возместить причиненный ею ущерб, но на самом деле никакого ущерба она не причинила. Деньги, которые она украла, в некотором смысле уже были учтены. Не было никакого дефицита, чтобы расплачиваться.
Моя подруга - очень хороший рассказчик, неторопливый, с хорошим слухом о темпе и драматическом напряжении, и мне показалось, что это была притча, как одна из странных историй Христа о займах и возврате долгов, его любимая метафора космического баланса. Она сама осознавала философский и, возможно, духовный подтекст этой истории и сказала мне в тот день, что не может перестать думать об этой встрече и о том, что она означает для ее собственного агентства. Мы подружились отчасти после того, как обнаружили, что у нас обоих сохраняется частная одержимость свободой воли - проблема, которая так же мучительна и неизбежна для наркомана, как и для теолога. Вот как она объяснила дилемму: она решила взять деньги, руководствуясь определенными обстоятельствами, которые происходили в ее жизни. Ей нужны были деньги на наркотики, и она использовала эти деньги, чтобы купить наркотики. И сотни других воров по всей стране поступали так же, считая свои действия собственными. Но если взглянуть на картину в целом, то, по ее словам, она была не отдельным человеком, а членом набора данных, чьи действия можно было предугадать с такой точностью, что корпорация уже заложила в бюджет деньги, которые, как она знала, она украдет.
Аналитика на самом деле не так уж точна, сказал я ей. Вернее, они были точны только в очень больших масштабах.
"Я знаю это", - сказала она. "Я изучала статистику". Она на мгновение замолчала, и я понял, что она разочарована тем, что я воспринял эту историю слишком буквально, упустив из виду суть. Через мгновение она собралась с мыслями. По ее словам, она не могла перестать думать о том, что в любой момент в мире существует конечное число наркоманов и воров и что если бы она не украла деньги, то на ее месте появился бы другой. Сам факт точности таких предсказаний говорит о том, что условия мира фиксированы и неизменны.
Компании веками предсказывали убытки - в таком использовании статистики нет ничего нового, хотя, думаю, не случайно, что она поделилась этой историей в тот момент, когда передовая предиктивная аналитика только зарождалась в общественном сознании, когда в национальных изданиях часто появлялись истории о жутком, почти сверхъестественном предвидении этих систем - включая ставшую канонической историю о том, как Target узнала о беременности девочки-подростка на основании истории ее покупок раньше, чем ее родители. Эра больших данных превратила то, что раньше считалось благоразумной догадкой, в своего рода прорицательскую силу.
Правда, как заметил мой друг, точность этих предсказаний предполагает - по крайней мере интуитивно - что человеческое поведение детерминировано, что решения, которые мы считаем спонтанными или свободно выбранными, являются всего лишь концом длинной и жесткой причинно-следственной цепи событий. Аргументы в пользу детерминизма часто возвращаются к вопросу о предсказаниях, а в некоторых случаях и о некоем предсказателе. Ученый XIX века Пьер-Симон Лаплас предположил, что если бы существовал интеллект, который знал бы текущее состояние каждого атома во Вселенной, то он мог бы предсказать любое будущее событие. Теология Кальвина идет еще дальше: божественный интеллект существует вне системы и не только предвидит, но и контролирует ее будущее. Но именно здесь все становится неясным. Я подозреваю, что история моего друга осталась со мной, потому что она так точно передает мое замешательство по поводу отношений между предвидением и свободой: В какой степени акт предсказания приводит в действие ту самую судьбу, которую он предвидит?
Наверное, есть некоторая ирония в том, что доктрина о предопределении стала тем, что в конце концов спровоцировало мой кризис веры. Сомнения - естественное условие религиозной веры, и я не в первый раз испытывал сомнения. Но после чтения Кальвина и Лютера стало невозможно не задаваться вопросом, не являются ли мои возражения против божественной справедливости доказательством того, что я сам не принадлежу к избранным. Иначе с чего бы мне приходить в голову такие мысли, если только я никогда не был спасен с самого начала? Мои сомнения приобрели ощущение неизбежности и превратились в порочный круг. Они стали рекурсивными и самореализующимися, и каждая еретическая мысль, казалось, подтверждала, что я испорчен и обречен на ад. Чем более вероятной казалась эта судьба, тем более абсурдным казалось то, что я должен быть наказан за то, что совершенно от меня не зависело, что только усугубляло мои сомнения. Доктрина была похожа на китайскую ловушку для пальцев, ее логика становилась все более укорененной и неизбежной, чем больше я пытался с ней бороться.
Особая мука этого цикла проистекала из того, что невозможно было узнать статус своего спасения. Как и многих других детей евангелистов, меня учили наивному пониманию вечной безопасности - однажды спасенный, всегда спасен, - но, согласно Кальвину, абсолютная уверенность была невозможна. Божественная воля была "черным ящиком". Только Бог знал имена, записанные в книге жизни, и Бог понимал, как мы сами не могли, чисты ли наши побуждения. Невозможно было даже узнать, были ли сами сомнения предначертаны или выбраны по собственной воле. "Ежедневный опыт, - пишет Кальвин в своих "Институтах христианской веры", - заставляет вас осознать, что ваш разум направляется скорее по Божьему побуждению, чем по вашей собственной свободе выбора". Эта доктрина уничтожила не только свободу воли, но и всякое связное чувство собственного достоинства. Признать, что разум управляется Богом, - значит стать машиной. Это значит признать, что сердце - тоже черный ящик, полный скрытых желаний и теневых мотивов, истинные причины которых остаются скрытыми от сознания.
Именно об этом беспокойстве пишет Вебер в книге "Протестантская этика и дух капитализма". Протестантизм, по его мнению, привнес в западную культуру новое, навязчивое сомнение в статусе своего спасения. Те, кто не может знать, являются ли они избранными, сделают все возможное, чтобы вести себя так, как будто они избранные, хотя бы для того, чтобы успокоить свой разум. Они будут делать все, что требуется, потому что никакие заверения не убедят их в том, что их усилия оправдались. Это сомнение породило удивительную энергию - "протестантскую трудовую этику", дух трудолюбия и самоконтроля, который создал необходимые условия для подъема капитализма. Но, как показывает мой собственный опыт, борьба с механизмами судьбы может иметь и обратный эффект. Как только у вас появляются основания полагать, что ваши худшие подозрения верны, бороться с ними становится бессмысленно.
-
Самым известным современным пересказом Книги Иова - хотя библейское вдохновение в нем затушевано и заслонено антиутопической политикой - является роман Кафки "Испытание". В романе рассказывается история Йозефа К., анонимного банковского служащего, которого однажды утром арестовывают, не объясняя ему сути его преступления. Пытаясь доказать свою невиновность, он сталкивается с загадочной системой правосудия, которую, кажется, не понимает никто, даже ее клерки и эмиссары. Судебная система имеет на него какое-то досье и хранит жуткие сведения о его прошлых действиях, но он так и не может понять, почему его расследуют и в каком преступлении его подозревают. Нортроп Фрай назвал роман "своего рода "мидрашем" на книгу Иова", в котором непрозрачная природа божественного правосудия переосмыслена как лабиринт современной бюрократии. Стоическое и грозное здание государства становится в двадцатом веке воплощением Иеговы, скрывающего себя в вихре.
Дэниел Дж. Солоу, профессор права, пишущий о частной жизни и слежке, утверждает, что роман прозорливо отражает дилемму современного субъекта информационных технологий. По его мнению, озабоченность сбором данных и предиктивной аналитикой слишком сильно сфокусирована на оруэлловских страхах - идее, что государство следит за нашими самыми частными моментами, жадно выискивая признаки политического несогласия, - в то время как реальные угрозы более кафкианские. Уникальная угроза бюрократического государства заключается в его безликости, отсутствии намерений и смысла. "В "Испытании" изображена бюрократия с непостижимыми целями, которая использует информацию о людях для принятия важных решений о них, но при этом лишает людей возможности участвовать в том, как используется их информация..." Солоу пишет. "Вред от бюрократии - равнодушие, ошибки, злоупотребления, разочарование, отсутствие прозрачности и подотчетности".