Глава 14
Одиннадцать лет назад
Кэл
— УХОДИ, — коротко требует она сквозь стиснутые зубы.
— Нет.
Мне насрать, хочет она меня здесь видеть или нет. Я прогуляю занятия ради нее. Она нуждается во мне. И, как обычно, не признается.
Упрямая, упрямая девчонка. Господи Иисусе, она просто иногда бесит меня.
— Я устала, Кэл.
— Тогда я лягу с тобой. Подвинься.
Она не двигается. Скрещивает руки, и уголки ее пухлых губ опускаются вниз. Как будто это может что-то сделать, кроме как разжечь меня еще больше. Так что я низко наклоняюсь, поднимаю ее, несмотря на слабые протесты, и осторожно перекладываю. Затем устраиваюсь поудобнее, притягивая ее в свои объятия.
О, черт.
Моя душа вздыхает долго и громко. Я удивлен, что она этого не слышит. Я абсолютно счастлив из-за этой крошечной, но могущественной девушки, которую я, наконец, снова держу рядом. Последний год в колледже, вдали от нее, был мучительным. Вечеринки. Девушки. Интрижки. Мне ничего из этого не нужно. Единственное, чего я сейчас хочу, так это вести себя как избалованный мальчишка, когда она хватает меня за футболку и дергает.
— Эй, — кричу я, разжимая пальцы, которыми она теперь крепко вцепилась мне в волосы на груди.
— Что? Ты такой ребенок.
Сначала я растираю сосок, а затем переплетаю наши пальцы, чтобы она не могла сделать это снова.
— Позволь тогда мне добраться до твоего центра и пару раз быстро подергать ковер. Посмотрим, не заслезятся ли у тебя глаза.
— Кэл. — Она шлепает меня. Сильно, но я смеюсь. — Это мерзко.
Иисус.
Если она думает, что это мерзко, то она не захочет заглянуть во внутреннюю работу моего грязного разума. С ее задорными сиськами, прижатыми к моей груди, и теплом ее киски, прожигающей дыру в моих джинсах, она является воплощением невежества.
Я и мой член? Да… у меня с ним было немного разговоров по душам с тех пор, как я вошел в эту комнату и увидел ее, разложенную на кровати в коротких шортах и едва заметной майке. Белой. Без бюстгальтера. Даже сейчас я его уговариваю.
Она извивается напротив меня.
Я стону.
— Не двигайся, — отчитываю я, протягивая руку вниз, чтобы остановить ногу, которая подкралась слишком близко к моему твердеющему стволу.
Бля, чувак. Работай со мной.
— Почему? — она запрокидывает голову, эта милая невинность написана на ней. Она понятия не имеет.
Невежественная.
Такая чертовски невежественная.
— Я думал, ты устала.
— Устала, — парирует она, прежде чем тут же закрыть глаза.
Она кладет руку мне на сердце и притворяется, что спит, а я притворяюсь, что не смотрю прямо в вырез ее майки.
Трахни. Меня.
Я вижу намек на тугие бутоны коричневого цвета. У меня текут слюнки. Я заставляю себя смотреть куда угодно, но только не туда, когда все, что я действительно хочу сделать, это снять с нее эту майку, пробраться языком вниз по ее шее и сосать эти идеальные соски, пока она не начнет извиваться подо мной.
Есть так много развратных вещей, которые я хочу сделать с ее почти шестнадцатилетним убийственным телом. Но я повторяю слова, которые покончат со мной и моими многообещающими юридическими стремлениями: несовершеннолетняя, несовершеннолетняя, несовершеннолетняя…
В штате Айова в девятнадцать лет меня технически могут обвинить в изнасиловании, если я хоть пальцем трону ее до ее шестнадцатилетия, которое наступит через три недели.
Но даже тогда она не позволит мне прикоснуться к ней. Она не думает обо мне так. Никогда не думала. У нее подростковая «влюбленность» в моего брата, а я официально «во френдзоне». И это раздражает больше, чем любые волосы, которые дергают на моем теле. Черт, я бы сам их вырвал, один за другим, если бы она смотрела на меня так, как смотрит на Киллиана. Дерьмо в том, что… Киллиан отвечает на некоторые ее чувства. Я вижу, как он смотрит, когда думает, что никто не видит. Меня ждет пожизненная пытка, если эти двое сойдутся. Это, черт возьми, прикончит меня.
Но я никогда не перестану бороться за нее. Никогда. Киллиан не знает Мавс так, как знаю я. И никогда не узнает. Он не знает, что она прыгает в свою кровать с расстояния в метр после того, как выключает свет. Или что она ест стручковую фасоль прямо из банки, холодной, не потому, что ей не терпится, а потому, что она любит ее такой. Или что у нее чуть-чуть дергается правый глаз, когда она готовится извергнуть свой сарказм.
Нет. Она моя. И точка. Он не сможет получить ее.
Изо всех сил пытаясь игнорировать этот черный камень от него, который она держит на своей тумбочке, я слушаю приглушенное шоу на TV Land. Боже, как же я люблю причуды этой девушки. Старые шоу. Старые фильмы. Старая музыка. Старая одежда. Она пропитана классикой насквозь. Такая полная противоположность ее снобистской семье.
— Как рот, Лебедь?
— А как ты думаешь? — огрызается она, все еще зажмурив глаза.
— Я думаю, тебе нужно еще немного обезболивающего, чтобы обуздать эту дерзость. Вот что я думаю.
Блестящие глаза цвета травинок после сильного дождя распахиваются и впиваются в меня.
— Ты не должен быть груб с пациентом после операции. Это против правил, — саркастически отвечает она. Я могу сказать, что ей трудно говорить.
— Тебе не делали операцию, Мавс. Тебе вырвали два зуба мудрости.
— Ну, они сделали мне анестезию, и каждый раз, когда тебе делают анестезию, технически это считается операцией.
Я не спорю. Это бессмысленно.
— Что я могу сделать?
— Ничего, — тихо говорит она. Я заправляю ей за ухо прядь этих густых блестящих шоколадных волос, которые так люблю. На этот раз ее глаза закрываются. Она выглядит счастливой и умиротворенной. Она выглядит так правильно рядом со мной. Боже мой, я люблю ее. Она взрослеет и становится изысканной женщиной.
— Голодна?
Плечо, на котором она не лежит, поднимается. Это значит «да».
— Я не могу есть твердую пищу еще три дня, — бормочет она.
Челюсть моей девочки опухла и начала желтеть с одной стороны, где у нее явно будет синяк. Если бы я мог забрать себе всю ее боль, то сделал бы это. За один удар сердца.
— Тогда хорошо, что я принес твое любимое нетвердое лакомство.
Она вскакивает, используя мой живот как рычаг. Практически выталкивая весь воздух из моих легких.
— Ты не сделал этого!
Ее глаза блестят. Буквально. Как звездная пыль или лазерные лучи. А ее улыбка? Иисус. Это заставило бы любого здравомыслящего человека делать глупые вещи, чтобы удержать ее. Она выглядит такой чертовски взволнованной, что мне хочется поцеловать ее, прижаться к ее губам, выплеснуть все, что я сдерживаю все эти годы. Вместо этого я кладу руку себе под голову и ухмыляюсь.
— Я сделал.
Она встает на колени, ее усталость и операция почти забыты. Прямо сейчас она выглядит до последней унции на пятнадцать, подтверждая, что я не могу ее ни к чему подтолкнуть. Она не готова.
Мавс прыгает на меня сверху, опуская руки по обе стороны от моей головы. Теперь она красиво располагает свой обжигающий центр всего в нескольких сантиметрах от моего быстро твердеющего члена.
Вот… бля.
Дыши, извращенец. Просто дыши.
Затем она наклоняется, ее нос касается моего.
— Где? — игриво спрашивает она и снова начинает шевелиться.
Я больше не могу этого выносить.
Если она сдвинется еще на чуть-чуть, то больше не будет оставаться в неведении.
Я сжимаю руками ее талию, стараясь не представлять ее обнаженной… скачущей на мне… эти удивительные, подпрыгивающие сиськи… ее голову, запрокинутую назад в экстазе… тугую киску, всасывающую меня…
Святой живой Боже, я хочу ее.
— В морозилке, — задыхаюсь я.
Я даже не успеваю произнести еще хоть слово, как дверь распахивается, и она уже несется по коридору, сбегая по ступенькам на кухню. У меня есть примерно сорок пять секунд, прежде чем она вернется. Я использую это время, чтобы отругать непослушного подростка в моих джинсах, который отказывается подчиняться. Я жесткий, как долбанное бревно. Достаточно двух ударов, и я выстрелю на ее девственно-белые простыни.
Медленно вдыхаю. Выдыхаю. Повторяю. Еще раз.
Это бесполезно. С каждым вдохом я чувствую ее запах. Она вокруг меня. Жимолость. Розы. Тюльпаны. Я понятия не имею, каким цветком она пахнет, но навсегда ассоциирую это с ней.
Я прислоняюсь к спинке кровати и бросаю подушку себе на колени в ту же секунду, когда Мавс входит обратно. В блаженном неведении она усаживается рядом со мной, протягивает мне ложку и включает звук телевизора.
Мы едим ее любимое мороженое «Клубничный взрыв», сливочную смесь, которая может похвастаться шоколадными конфетками в тишине. Довольно скоро мы оба смеемся над Мэри Энн, которая сейчас пытается спеть «Я хочу быть любимой тобой», но постоянно забывает слова. Я люблю этот эпизод. Тот, где Мэри Энн бьется головой и думает, что она Джинджер.
Через некоторое время Мавс ставит миску с тающим мороженым на тумбочку и кладет голову мне на плечо.
— Спасибо, Кэл.
— За что, Лебедь?
Я обнимаю ее и сдерживаю стон, когда она прижимается.
— За то, что пришел. Знаю, что ты должен быть на занятиях.
— Если это выбор между тобой и статистикой, ты выигрываешь всегда.
Она вытягивает шею, глядя на меня. Улыбается. Продвигается на несколько сантиметров, чтобы невинно поцеловать меня в щеку. Ее губы мягкие. Упругие. Прохладные от мороженого, но они так чертовски хороши. Моя свободная рука невольно запуталась в ее волосах. Я откидываю ее голову назад. Ее глаза немного расширяются.
Я хочу попробовать ее. Боже всемогущий, как я хочу, чтобы мой рот был на ее губах.
— У меня есть для тебя еще один сюрприз.
Ее ухмылка выворачивает меня наизнанку. Завораживает меня.
— Это не может быть лучше, чем мороженое.
— О, но это так, — поддразниваю я, чмокая ее в нос.
Эта улыбка становится шире.
— Что может быть лучше, чем это?
Мне показалось, или она звучала с придыханием? Ее глаза расширились? Расслабились ли ее мышцы?
— «К северу через северо-запад».