Изменить стиль страницы

Глава 3

ДАХ

Совершенно сбитый с толку, я смотрю, как женщина садится, рухнув на пол возле стены. Она закрывает глаза и тяжело вздыхает. Выглядит она измученной этим простым движением.

Я ничего не понимаю.

Мне хочется подойти и снова обнюхать ее, потребовать, чтобы она открыла глаза и еще поговорила. Я не улавливаю сути ее слов, но мне нравится звук ее голоса и ее болтовня. Больше всего на свете мне хочется слушать ее речи, наблюдать за движениями ее лица, когда она разговаривает, видеть, как ее удивительные темные глаза сосредотачиваются на моем лице.

Мне хочется, чтобы она посмотрела мне в глаза и бросила мне вызов. Мне хочется, чтобы она перекинулась в свою боевую форму, дабы я мог принять ее вызов и сделать ее своей парой. С каждым часом, когда она находится здесь, — это еще один час, когда она уязвима перед опасностью быть похищенной другим, жаждущим пару самцом.

От одной только мысли об этом я начинаю рычать от отчаяния. Этот человек мой. Я не хочу другого.

При звуке моего рычания я чувствую изменения в воздухе, так как снова улавливаю исходящий от нее запах страха. Расстроившись, я отступаю на шаг, другой, оставив ее в покое. Понятия не имею, что я делаю не так. Может, Кэйл не стал заставлять свою пару бросать ему вызов? Они спарены, а это значит, что она точно это сделала. Она вся им пропахла, его огонь в ее крови. Я хочу, чтобы этот человек принял меня, признав своим. Но для этого она должна приступить к процессу спаривания.

Я пристально ее рассматриваю, с нетерпением ожидая, не покажет ли она какие-нибудь внешние признаки смены формы. Ее бледную кожу не окрашивает красный окрас спаривания. Вообще-то, если уж на то пошло, она выглядит еще более больной, чем раньше. Не видны чешуи, даже намека на крылья тоже нет. Нет ничего, что поощрило бы спаривание.

Я просто не знаю, что делать. Никогда прежде я не встречал самку, которая не бросала бы вызов самцу, если, конечно, она не была еще слишком молодой… или уже спарилась. Я опять пристально разглядываю самку. Она не подросток, полагаю я. Запах ее тела выдает в ней зрелую самку. И я не чувствую на ней запаха другого.

«Убей ее, — шепчут мне в уши вороны. — Она тебе не годится. Уничтожь ее».

Я мотаю головой, стремясь заглушить их голоса. Я хочу именно эту самку. Она принадлежит мне. Возможно… возможно, это я создаю неверное впечатление, и она меня неправильно понимает. Возможно я делаю что-то не так.

Но что именно? Мое сознание загрязнено годами насилия и ярости, а стервятники не оставили места моим воспоминаниям. Я не могу пробраться к ним, не подстрекая своих мучителей. Только моя женщина помогает мне оставаться в здравом уме. В этом, должно быть, и есть ответ.

Может… может быть, люди мыслят иначе, чем драконы. Может, именно я тот, кто делает что-то неправильно.

«Вранье».

Щелкая зубами, я набрасываюсь на ворона, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, и прогоняю его. Если намеки моей самки на заинтересованность выражаются как-то по-иному, я должен это узнать. Но… как? Я невольно задумываюсь о Кэйле и его человеческой самке, а ведь они успешно спарились и счастливы. У меня нет ни малейшей догадки, как распознать намек на попытку соблазнения самкой, которую я уже признал своей. Думаю, мне следует понаблюдать за другими людьми.

Мне следует вернуться в человеческий улей.

Я поднимаюсь на ноги и удовлетворенно взмахиваю крыльями. Ну, конечно. Это разумный выход. Там много человеческих самок. Я могу понаблюдать за ними и узнать, какие намеки на соблазнения они подают самцам. Как только я это узнаю, пойму, на что обращать внимание в своей самке. Я обращаюсь к ее разуму, пытаясь сообщить ей, куда я отправляюсь, однако ответа нет. Ее мысли для меня закрыты.

Но это ненадолго.

Как только я спарюсь с ней, она от меня уже ничего не сможет утаить. Это самая захватывающая мысль — завладеть телом моей самки так же, как и ее разумом. Вот это мне по душе.

«Оставишь ее одну? — от самой мысли об этом вороны взрываются бешеным хохотом. — Ты и вправду глупец. Да ее тут же похитит другой».

«Нет, оставь ее, — добавляет другой. — Оставь ее и подыщи в человеческом улье себе новую пару».

«Оставишь ее одну?», — хохочут они над этой идеей.

«Оставь ее!», — требуют они, коварно нашептывая мне в ухо.

Я просто разрываюсь на части. Я не могу овладеть ею такой, какая она сейчас, но если я не разберусь, как ведут себя люди, смогу ли я вообще когда-нибудь соединиться с ней? Но оставить ее — это не решением проблемы, не больше, чем все остальное. Она моя. Неважно, что я ее еще не утвердил. Она принадлежит мне и только мне. Я подумываю взять ее с собой в улей людей, однако у них плюющие огнем палки. Эти плюющие палки не могут повредить толстую шкуру драконов, но мой человек нежный и хрупкий, и из-за моей неуклюжести уже ранен. Я не стану подвергать ее еще большей опасности.

Тогда… что ж делать? Кто-то учует ее запах, и если меня здесь не будет, чтобы защищать ее, они похитят ее…

Учует ее запах…

Я пытаюсь думать сквозь непрекращающейся в моей голове гомон воронов. Мне нужно что-нибудь, чем замаскировать ее запах. Чтобы отделаться от драконов-самцов, сбить их с толку, чтобы они не поняли, что она здесь. Человеческий улей воняет отходами, но я не могу попасть туда и вернуться обратно настолько быстро, чтобы это отвечало моим защитным инстинктам.

Мне нужно что-то, что перебило бы ее сладкий запах. Что-то, что пахнет настолько жутко и едко, чего другие драконы станут избегать.

И мгновение спустя я точно знаю, что мне подойдет. Прыгнув на уступ, я вылетаю из этого странного клетко-подобного гнезда, которое я себе присвоил, и пикирую вниз, на землю. Там, на берегу ближайшего водоема, лежит полусгнивший труп какого-то зверя с рогами и копытами. Он находится там уже несколько дней, достаточно долго, чтобы начать разлагаться, и его облепили рои мух. Зловоние от него настолько сильное, что ветром разносится вдаль, поэтому я осторожно подхватываю его когтями и лечу обратно в мое гнездо.

Я чувствую чудесный запах моей самки еще до того, как оказываюсь там, и даже вони гниющего зверя, что в моих когтях, недостаточно, чтобы предотвратить подступающее к горлу рычание желания. Приближаясь к выступу, я вижу, что и она поднялась на ноги и подходит к нему. Увидев, что я возвращаюсь, она отшатывается назад, округленными от страха глазами.

Самка что-то говорит, прижимая руки к груди. Я не понимаю ни единого ее слова, но… она ведь понимает, что делаю я это, чтобы защитить ее? Я бросаю мертвую плоть на край уступа, чтобы ее зловоние разнеслось по ветру и скрыло ее легкий запах.

Испустив слабый крик, она закрывает ладонью нос и пятится в дальний конец комнаты. А сейчас я весьма доволен. Что ж, возможно, теперь она понимает, что я делаю. Я трублю ей сигнал подтверждения. Как же мне хочется схватить ее когтями и зарыться мордой в ​​ее волосы, но я не осмеливаюсь. Я должен отправиться в улье и понаблюдать за другими людьми, чтобы узнать, как обращаться со своим человеком. Каждое мгновение, которое я трачу впустую, — это очередная возможность другому самцу бросить мне вызов сразиться со мной за нее. Я пожираю свою драгоценную самку глазами, запоминая ее маленькую фигурку, а затем, скрепя сердцем, разворачиваюсь и взмываю обратно в небо.

Я облетаю вокруг этого большого каменного здания, наверху которого находится мое гнездо, однако все ровно в воздухе пахнет слабым, нежным запахом моей самки. Для отвлечения внимания требуется нечто большее. Разочаровавшись, я возвращаюсь обратно в свое гнездо и, изрыгнув огонь, поджигаю этот разлагающейся труп. В воздухе разносится ужасная вонь, и самка снова испускает слабый крик, а я снова взлетаю, подхватив поток ветра. На этот раз, когда я делаю круг вокруг здания, нет ничего, лишь зловоние гниющей плоти и этих обугленных останков.

Отлично.

Я отправляюсь к человеческому улью, махая крыльями как можно быстрее. Я должен действовать быстро, поскольку я должен опередить не только своих соперников, но и воронов, которые обитают в моей голове. Даже сейчас я чувствую, как они там выжидают, готовые наброситься и уничтожить мой разум. Они подбираются ко мне и рано или поздно опять накинутся, так что я должен быть к этому готов. Я сосредотачиваюсь на моей самке, моей паре. Ради нее я сделаю все.

Такое ощущение, что до человеческого улья лечу бесконечно долго, и прежде, чем успеваю подобраться к нему достаточно близко, как в небе слышится нарастающий, раздражающих слух гул. Нахлынувшие смутные воспоминания подсказывают мне, что этот громкий гул звучал и тогда, когда я похитил свою пару. Значит, это что-то вроде предупреждения.

«Уничтожь его, — нашептывают вороны. — Уничтожь все. Сожги этот улей дотла. Ты уже получил все, что тебе нужно».

Танцуя и искрясь, огонь лижет мой язык, а мои когти загибаются от жажды причинять боль, калечить, разрушать. Это порадовало бы воронов. Я лечу кругами, обдумываю. Вонь здесь раз в десять хуже всего, чего я когда-либо ощущал, и от нее у меня аж голова зудит. Такое ощущение, что мое подсознание полно птиц, и все они, извергая злобу, пытаются вырваться наружу. С каждым мгновеньем, что проходит, они становятся все сильнее, и я чувствую, как они начинают клевать мне глаза. Я не справляюсь, этот полет ради моей пары окажется провальным.

Моя пара.

Птицы тут же бросаются врассыпную, прочь из моего разума, и я могу мыслить вполне ясно. Я парю над ульем достаточно высоко, чтобы видеть, как люди бегут в укрытия. В выполнении моей задачи это никак не поможет. Чтобы за нами шпионить, мне нужно, чтобы они вернулись наружу и вели себя как обычно. Нет ни одного шанса, что они это сделают, покуда у них над головой парит дракон.

Я должен перекинуться в свою двуногую форму.