Сигизмунд осторожно повернул голову и почти до крови прикусил губу, чтобы не заорать. На нарах, на расстоянии вытянутой руки от Сигизмунда, сидел Аспид.
Дед был облачен в полосатую пижаму и стоптанные тапки на босу ногу. На голове у него красовалась треуголка, сделанная из газеты. Скрестив на груди руки и зажав в зубах длинную «герцоговину», дед невозмутимо попыхивал папиросой. На Сигизмунда он не обращал ни малейшего внимания.
Некоторое время Сигизмунд опасался предпринимать какие-либо действия. Потом понял, что дед то ли не замечает его, то ли делает вид, будто не замечает, то ли вообще является иллюзией.
Осмелев, Сигизмунд начал разглядывать Аспида.
Протянул руку. Коснулся плеча Аспида. На ощупь дед был вполне живой и теплый, однако на прикосновение внука не отреагировал. Просто спустя мгновение почесал плечо.
Точно, не замечает!
Сигизмундом овладела безумная радость. Анахрон наверняка подает ему знак! Ключ, которым можно открыть камеру! Возможно, тайна зашифрована где-то здесь, она кроется в обличии деда… Сигизмунд впился в Аспида взглядом. А тот знай себе покуривает.
Газета. Может быть, разгадка — там? Сигизмунд почти носом уткнулся в газету. Это была «Правда» от… Батюшки! От 5 марта 1953 года. С портретом Сталина в траурной рамке. Знаменитый шнобель Отца Народа упирался аккурат Аспиду в переносицу. Один пышный ус свисал к аспидовой брови. Отчеркнутые красным карандашом, бросились в глаза слова: «…в памяти советских людей».
Сигизмунд зашевелил губами. «В памяти советских людей». Должен же быть здесь какой-то скрытый смысл? Но какой? Какое вообще это имеет отношение к пленению Сигизмунда в приемной камере ленинградского терминала?
Дед докурил папиросу, бросил окурок на пол. От окурка разлетелись искры, тут же обернувшиеся белыми огоньками, какие уже бродили по камере. Огоньки умножались, окутывая деда светящимся роем, и в конце концов съели его.
Сигизмунд пал на нары, заложил руки за голову. Стал соображать. Имело ли явление Аспида какой-то тайный смысл? Или не имело? Еще одна дурацкая выходка Анахрона? Но зачем?..
Он снова прокрутил в голове все, что заметил в облике деда, и понял: никакого тайного (да и явного) смысла в случившемся не было. Скорее всего, и деда в камере не было. Просто Сигизмунд увидел какую-то картинку из прошлого. А может, грезится ему. Может, он уже сошел с ума. Запросто.
Голода он пока не чувствовал. Сигизмунд перевернулся на живот, несколько раз с силой ударил кулаками по нарам, а потом натянул куртку на голову и плакал, пока не заснул.
На этот раз он выспался. Пробудил его жгучий голод. Сигизмунд пошарил в кармане куртки. Нашел кусочек собачьего корма «Чаппи». Брал на прогулку, чтобы вознаграждать кобеля за послушание.
Рассосал. Запил ржавой водой из-под крана.
Возвращаясь к нарам, заметил что-то на полу. Наклонился и поднял окурок.
Это был свежий окурок от «герцоговины».
Сигизмунд повертел бумажную гильзу в пальцах, чувствуя, как в душе нарастает паника. Из последних сил взял себя в руки и, пытаясь быть хладнокровным, спалил окурок на огоньке зажигалки. Пепел растоптал по полу. Вот и все.
Снова улегся. Уставился в потолок.
Вода текла все громче. Этот звук разъедал мозги. Сигизмунд понял, что сходит с ума.
Да. Хлипкое создание — человек. Такая способность к выживанию, такой превосходный инструмент по осознанию и преобразованию действительности, то есть — разум человеческий… Но посади все это великолепие на нары в закрытое помещение и пусти там струйку воды — и все, готово дело, летит с катушек. Горделивый рассудок послушно гаснет, и спустя пару дней налицо пускающий слюни дебил, не хуже Михайлова-младшего из справки.
Сигизмунд громко выругался, достал из-за пазухи брошюру «Высокий гражданский долг народного контролера» и принялся зачитывать ее вслух.
— Реальность — бесценное качество нашей демократии. И именно реальному ее развитию и углублению партия придает огромное значение. В целом речь идет о том, чтобы во всю ширь развернуть созидательную силу социалистического самоуправления народа. В этом и состоит смысл совершенствования политической системы нашего общества. Это и есть приближение ее к идеалу социализма.
Вообще, товарищи, равнение на высшие нормы социализма должно у нас войти в правило. О них никак нельзя забывать при оценках достигнутого. С ними надо соизмерять и сегодняшнюю практику, и планы на будущее.
Возьмите, например, святой для нас принцип социализма: от каждого — по способностям, каждому — по труду. Это основа основ той социальной справедливости, которую именно наш рабочий класс, наш народ впервые в истории превратил из мечты в живую действительность. Но сознавая все величие этого завоевания, нельзя забывать о том, что его надо и оберегать, и развивать. У нас достаточно опыта, который учит, что соблюдение принципа «по труду» требует особой заботы. Иначе приходится иметь дело с его нарушениями. С такими, которые немало вредят нашей экономике. И с такими, которые глубоко возмущают советских людей…
На последние слова Анахрон отозвался странным звуком. Где-то во чреве чудовищного механизма раздалось что-то вроде восхищенного «Ах!»
— А, проняло? — вскричал Сигизмунд, с новой силой углубляясь в речь, произнесенную Константином Устиновичем Черненко на Всесоюзном совещании народных контролеров (издана тиражом 750 тысяч экземпляров — по нынешним временам усраться можно от такого тиража!)
Места, обозначенные словами «аплодисменты» и «бурные, продолжительные аплодисменты», Сигизмунд отрабатывал буквально. Долго, яростно бил в ладоши. Вопил также — в порядке личной инициативы: «Браво! Бис!»
Потом брошюрка кончилась. Сигизмунд перевел дыхание и понял, что ему стало значительно легче. Даже звук капающей воды теперь не так его доставал.
Брошюру «Высокий долг…» Сигизмунд прочитал еще пять раз. В последний раз он уже пытался инсценировать ее. Расхаживал по камере, держа книжонку в отставленной руке, и изображал все то, о чем там было написано. Например, дойдя до слов: «Речь идет о том, чтобы привести в действие мощные рычаги личной заинтересованности», Сигизмунд с силой тянул за воображаемые рычаги.
Постепенно в голове у него складывался план спектакля. Основная тема — человек в плену бесчеловечного механизма. Вокруг Народного Контролера вертятся и скрежещут шестеренки соцсоревнования, приводятся в действие огромные рычаги личной заинтересованности и ответственности, вертятся колеса Госплана, юркают бюрократические извращения, натягиваются злокозненные нити хищений и приписок… И человек — Народный Контролер, своего рода Новый Адам, мечущийся среди упорядоченного механического хаоса…
Занимаясь всей этой ерундой, Сигизмунд в то же время понимал, что сейчас он НЕ сходит с ума. Рассудок в полном порядке. Ситуация, как говорится в американских боевиках, под контролем.
Ну, отчасти под контролем.
Потом эта активная деятельность иссякла, и Сигизмунд впал в апатию. Он даже есть больше не хотел. Лежал, закрыв глаза и вытянувшись. Ему было скучно.
И вот в одиночество Сигизмунда вторгся новый звук. Сигизмунд мгновенно подобрался. С чмокающим звуком тяжеленная герметичная дверь разлепилась и начала медленно, мучительно медленно отворачиваться…
Ну вот и все. Пьеса закончена. Акт пятый: гибель Нового Адама. Народного Контролера, то есть. «…Скрежещет дверь. Входят слуги Госплана, дабы схватить Народного Контролера, предать его бюрократическим извращениям и в конце концов мучительной казни. Ибо не дозволено никому, а Новому Адаму — тем паче возвращаться в закрытый навеки „Сайгон“! С гордо поднятой головой Новый Адам бесстрашно…»
Ни на мгновение не переставая генерить абсурдную пьесу, Сигизмунд тем не менее испытывал самый настоящий животный ужас, ибо не сомневался: сюда пришли именно для того, чтобы его убить.