В главной комнате располагались кухня и гостиная с деревянной лестницей, ведущей в две спальни. Стены обшили сосной и побелили, но они пожелтели от старости. Пыльные шторы расползлись, когда Тесс попыталась снять их, чтобы постирать, поэтому пришлось заменить полотна на простую белую ткань. Из большого переднего окна открывался вид на долину внизу и небольшой городок Темпест. Задние окна выходили на Пурхаус-Крик.
Бьянка повесила свое платье на кресло и, опираясь на спинку, стащила сандалии, жавшие ноги. Выпрямившись, она перевела взгляд с почерневшего от копоти сложенного из камня камина в одном конце хижины на старомодную кухню в другом.
Настоящая чугунная раковина, как и газовая плита пятидесятых годов. Открытый стеллаж, теперь очищенный от прежде выстилавшей его истлевшей бумаги, содержал скудную коллекцию посуды и консервов, привезенных Тесс с собой из Милуоки.
– Мечта мастера-декоратора, – сделала вывод Бьянка.
Только когда начали стучать зубы, Тесс поняла, как же замерзла. Она сунула мокрые ноги в джинсы, которые прежде бросила рядом с задней дверью, и натянула на мокрую майку древнюю толстовку с логотипом университета Висконсина.
– Мастер из меня никакой.
Как и из Трева. Он был из тех, кто держал фонарик, пока она ползала под раковиной, чиня протекающую трубу.
«Я тебе когда-нибудь говорил, какая ты сексуальная с газовым ключом?» – говаривал он.
«Можешь повторить».
Тесс потерла палец, на котором когда-то носила обручальное кольцо. У нее чуть не разорвалось сердце, когда настало время снять символ супружества, но носи она его здесь, пришлось бы терпеть расспросы. Хуже того, пришлось бы выслушивать чужие истории о личных потерях.
«Я понимаю, что вы чувствуете. Я потерял свою бабушку в прошлом году».
«…моего дядю».
«…мою кошку».
«Нет, вы понятия не имеете, что чувствую я! – хотелось вопить Тесс всем исполненным благих намерений друзьям и коллегам. – Вы понимаете лишь то, что чувствуете сами!»
Она расцепила пальцы.
– Самое лучшее, что можно сказать, – здесь чисто.
Тесс отскребла кухню снизу доверху, отскоблив духовку железной мочалкой, а раковину – чистящим порошком. Отмыла старые деревянные полы, вытащила и выбила потертый турецкий ковер и расчихалась, когда предприняла ту же операцию с мягкой мебелью, которую украшали предельно неуместные сцены английской охоты на лису. Единственным значительным приобретением явился новый матрас для двуспальной кровати наверху.
Бьянка оглянулась через плечо и сморщила идеальный носик:
– Вы ходите в уборную на улицу?
– Господь милостив. Наверху есть туалет.
Тесс застегнула молнию на толстовке Трева. Она носила эту вещь несколько месяцев после его смерти, пока так не замусолила, что пришлось выстирать. И теперь толстовка больше не хранила знакомый запах: сочетание теплой кожи, мыла и дезодоранта «Райт Гард».
«Что за черт, Трев? Сколько тридцатипятилетних умирает в наши дни от пневмококковой пневмонии?»
Она вытянула из-под ворота толстовки длинные спутанные волосы.
– Я купила этот дом вслепую. Цена устраивала, но фотографии ввели в заблуждение.
Бьянка вперевалку подошла к кухонному столу.
– Кое-где подкрасить, поменять мебель и будет прелесть что такое.
Когда-нибудь Тесс дорастет до такого подвига, но не сейчас. Не только новую мебель не смогла притащить, но и вообще ей не было дела до любых покупок.
– Когда-нибудь возьмусь.
Пока Тесс занималась кофе, Бьянка болтала о недавно прочитанной биографии одной из любовниц Пикассо и о том, как тоскует по тайской еде. Тесс узнала, что Бьянка с мужем жили на Манхэттене, где фея работала визуальным мерчендайзером в модной индустрии.
– Украшаю витрины и магазины, – пояснила она. – Куда лучше, чем трудиться моделью, хотя и не так выгодно.
– Моделью? – повернулась от плиты Тесс и уставилась на Бьянку, наконец сложив два и два. – Так вот почему мне кажется, что я вас где-то видела. Бьянка Дженсен. Мы все мечтали походить на вас.
Лишь сейчас Тесс уловила связь между собственными студенческими днями и именем Бьянки, когда лицо той украшали обложки каждого модного журнала.
– Моя карьера удалась, – скромно заметила Бьянка.
– Более чем. Вы были повсюду.
Пока Тесс наполняла кружки кофе и несла на стол, то припомнила, как ненавидела эти обложки, как чувствовала собственную неполноценность со своим большим бюстом, непокорными волосами и смуглой кожей. Бьянка сделала глоток и испустила долгий вздох удовольствия.
– Как хорошо. Судя по тому, как ведет себя Иен, можно подумать, будто это героин.
Как акушерка Тесс вряд ли впервые сидела за столом напротив почти обнаженной женщины, но в отличие от Бьянки, те женщины рожали. Гостья обхватила живот свободной рукой, словно хотела защитить его, как и все беременные.
– Давно вы живете в Темпесте?
– Почти двадцать четыре дня. – Если излишне уклоняться от ответов, только пробудишь ненужное любопытство, поэтому лучше добровольно выдавать скупую информацию, ведь стоит людям узнать, что ты вдова, как все меняется. Тесс поставила пятки на перекладину стула. – Устала от Милуоки.
– А почему здесь?
«Потому что увидела на карте название Ранэвей Маунтин».
– Не сидится на месте.
Неправда. Трев – вот кому не сиделось на месте. За одиннадцать лет их брака они успели пожить в Калифорнии, Колорадо и Аризоне, прежде чем переехать в Милуоки, где оба выросли. Трев уже готов был сорваться с места снова, как его настигла смерть. Тесс потерла большим пальцем ручку кружки.
– А что насчет вас? Как вы очутились здесь, в горах?
– Не я выбирала. В этом богом забытом местечке живет не больше восьми сотен человек. – Точнее восемьсот шестьдесят восемь, судя по табличке на шоссе. – Это все Иен виноват, – пояснила Бьянка. – Его столько народу донимало в городе – торговые агенты, пресса, фанаты – поэтому он решил, что мы переедем сюда.
– Торговые агенты? Пресса?
– Тот грубиян, что орал на вас, Иен Гамильтон Норт Четвертый. Художник.
Даже если бы Тесс не любила музеи, то уж это имя она бы узнала. Иен Гамильтон Норт IV был одним из самых знаменитых уличных художников, вторым после таинственного Бэнкси. И если она правильно помнила, он также слыл паршивой овцой в династии финансистов Нортов, аристократов голубых кровей. И пусть Тесс немного знала об уличных художниках или граффити-хренологах, как называл их Трев, работы Норта ее заворожили.
«Дай мне баллончик краски, и я изображу не хуже», – говорил Трев.
Но критики с ним не соглашались.
Тесс вспомнила, что читала о Норте. Он поднялся от тэгов в городских закоулках, которые рисовал еще ребенком, до трафаретных плакатов, наклеенных на автобусных остановках и в подсобках. Затем перешел на масштабные полотна, что поначалу нелегально стали возникать на стенах зданий по всему миру, и наконец сделанные на заказ фрески. Теперь выставки в галереях и музеях шли с неизменным аншлагом, как та, которую видела Тесс, и демонстрировали его плакаты и картины, на каждой из которых стояла подпись, выбранная им еще в детстве – ИГН4, Иен Гамильтон Норт IV.
Уличных художников по своей натуре мало заботят закон и порядок, поэтому чего уж тут удивляться, что данному конкретному художнику, пусть и блестящему, не хватает гена доброжелательности. Один только факт, что он за два месяца до родов потащил глубоко беременную жену из дома к черту на куличики, чего стоит.
– Я видела выставку в Музее современного искусства в Нью-Йорке.
Они с Тревом побывали на Манхэттене незадолго до того, как муж заболел. Тогда ей понравились взрывные образы на стенах музея, однако теперь, встретив художника лично, Тесс подрастеряла энтузиазм.
– Я его муза. – Бьянка тронула ключицу. – Довожу его до ручки, но он во мне нуждается. Два года назад мы разругались. Так он почти три месяца пребывал в застое. Не мог рисовать.
Она улыбнулась, даже не стараясь скрыть удовлетворение. Тесс не совсем понимала, как столь воздушное создание могло вдохновить на такой сюрреалистический труд. На выставке, которую она видела, словно вышедшие из видеоигр твари из ранних работ Норта превратились в гротескных мифологических существ, которых он поместил в повседневную обстановку – семейный стол для завтрака, барбекю на заднем дворе, офисная кабинка. Каллиграфия на его картинах также становилась все более запутанной, пока, наконец, буквы не потерялись в абстрактном дизайне.
Улыбка Бьянки стала мечтательной, когда она обхватила руками живот.
– Сейчас у меня есть врач в Ноксвилле, и за пару недель до моего срока мы переедем в гостиницу рядом с больницей. Дождаться не могу, когда все закончится.
По ней и не скажешь. Казалось, Бьянка наслаждалась каждым моментом своей беременности. Сердце Тесс пронзила боль.
«Ты должен был оставить меня с ребенком, Трев. Это наименьшее, что ты мог сделать».
– Я так давно хотела ребенка, но Иен… – Бьянка оперлась ладонями о стол и поднялась со стула. – Мне лучше вернуться, пока он не пришел за мной. Муж чрезмерно заботлив. - Она прошлась по полу, чтобы забрать платье и сандалии. – Модельная жизнь превратила меня в нудистку. Надеюсь, я вас не испугала. - Гостья с трудом попыталась натянуть сандалии. – Не надо было разуваться. Теперь мне ни за что их не надеть.
Ее отеки не вызывали тревоги, но выглядели не ахти.
– Попробуйте пить больше воды, – посоветовала Тесс. – Да, кажется нелогичным, но это поможет вашему организму удерживать меньше жидкости. И поднимайте ноги при любом удобном случае.
– Вы говорите, как опытная мамочка. Сколько у вас детей?
– Детей у меня нет. Раньше я работала медсестрой.
Только часть правды. Тесс была дипломированной медсестрой-акушеркой, чью радость от рождения детей горе высосало из нее вместе со всем остальным.