Это место не просто наше, но оно также скрывает нас от всего мира, так что мы здесь только вдвоем.
И, возможно, мне это немного нравится.
Ладно, очень.
Ава вышла из своей комнаты и нахмурила брови, когда я попыталась улизнуть.
Я бросила в нее пушистую подушку, затем подобрала ее, когда она увернулась от нее и позволила подушке упасть на пол.
Она просто танцевала от возбуждения, заставила меня нанести ее любимую помаду и сделала несколько провокационных жестов, но не издала ни звука, чтобы не разбудить Глин.
Ранее вечером мы были в пабе со всеми остальными, включая Глин, Анни и Крея. Потому что, конечно же, Ава полностью забыла об эпическом похмелье прошлой ночи и решила снова повеселиться.
Крей как бы вытащил Анни из нашего круга вскоре после того, как мы туда пришли, а Реми провел остаток вечера, драматизируя о том, как он потерял свое чадо и как быстро растут дети.
Мне кажется, иногда он действительно считает себя отцом.
А я? Я кипела энергией, считая часы до приезда сюда.
Я понятия не имею, когда это место стало таким близким моему сердцу, но оно успело занять свое место.
Припарковав машину перед домом, я замираю, не обнаружив никаких следов мотоцикла Джереми.
Я смотрю на свои смарт-часы: сейчас около часа ночи — время, когда мы обычно встречаемся.
Джереми обычно приходит первым, но сегодня я пришла немного раньше.
Стараясь не чувствовать себя подавленной, я беру сумку с продуктами и чистящими средствами, которые принесла с собой, и иду в дом.
Я разжигаю камин и готовлю суп и запеканку. Пока жду, делаю уборку.
Не то чтобы здесь было грязно, но можно было бы еще немного навести порядок. В этом доме есть свое очарование с его уютной мебелью и интимной структурой, но сначала нужно преодолеть ощущение готики.
После того, как еда готова, я накрываю ее, чтобы она оставалась теплой, а затем поднимаюсь наверх, чтобы принять душ.
Через пятнадцать минут я выхожу, одетая в банный халат и высушиваю волосы. Мой телефон вибрирует на тумбочке, и я бегу к нему, чтобы проверить сообщение.
Имя Джереми не появляется на моем экране, и я ненавижу, как падает моя грудь.
Сейчас около трех часов ночи, а от него до сих пор нет ни намека, ни даже сообщения.
Вместо него — моя лучшая подруга, которая уже должна спать.
Как и ты.
Ава: Итак, я знаю, что ты, вероятно, занята, но я только что узнала кое-что странное. Очень странное. Помнишь парней с прошлой ночи? Тех, которых Джереми повалил на землю за то, что они подошли к тебе?
Я сажусь на кровать и печатаю.
Сесилия: Что с ними?
Ава: Щелк! Почему ты здесь?
Сесилия: А как же ты? Разве ты не должна спать?
Ава: Я тренировалась. В любом случае, вернемся к теме. Мои антенны сплетен дали мне знать, что два студента КУ поступили сегодня в A&E. Один из них находится в отделении интенсивной терапии. Угадай кто? Это Ларри и Стивен! Последний находится в отделении интенсивной терапии.
Дрожь пробирает меня до костей, и я сглатываю. Не может быть, чтобы это было просто совпадением или случайным происшествием.
Ларри и Стивен подошли ко мне и оказались в больнице.
Стивен дотронулся до меня и сказал ту странную фразу, которая выбила меня из колеи, и он в отделении интенсивной терапии.
Ава: И знаешь, что самое странное? Их друг, Дован? Парень, который был со мной в баре. Он исчез. Это просто по-настоящему пугает.
Я крепче сжимаю телефон, мои пальцы дрожат, когда я отвечаю.
Сесилия: Стивен и Ларри в порядке?
Ава: Они будут жить. Но с болью. Мне так жаль их. Как ты думаешь, это сделал Джереми?
Даже она об этом подумала.
В конце концов, это самый логичный ответ. Все сходится.
Сесилия: Я не знаю.
Надеюсь, что нет, хотя я уверена, что он это сделал.
Моя грудь сжимается при мысли, что он причинил этим людям сильную боль только потому, что они говорили со мной или прикасались ко мне.
И где он, черт возьми, вообще?
Я нажимаю на его контакт.
Сесилия: Я здесь. Тебя нет.
Я жду, пока он прочитает это и ответит.
И жду.
И жду.
Потом засыпаю в ожидании.
Я просыпаюсь, чувствуя дрожь от холода. Сначала я дезориентирована, затем события прошлой ночи снова всплывают в памяти.
Первое, что я замечаю — пустое место рядом со мной.
Я хватаю свой телефон, который упал на пол, потому что, возможно, я спала с ним в руке.
Сейчас десять тридцать. Черт возьми. Как я могла проспать?
В животе у меня затрепетало, когда я нашла сообщение от него.
Джереми: Появилась проблема. Я скоро с тобой поговорю.
Его слова кажутся обрывистыми, почти пренебрежительными. Или я просто надеюсь, что слишком много в них вкладываю.
Сесилия: Что за проблема?
Джереми: Ничего такого, о чем тебе нужно знать.
Моя кровь вскипает, и чувство уныния прошлой ночи нахлынуло с новой силой.
Сесилия: Ты мог бы, я не знаю, предупредить меня заранее, чтобы я могла быть с людьми, которые действительно заботятся обо мне и моем времени, а не сидеть в этом готическом доме.
Джереми: Убери сарказм и следи за языком.
Сесилия: Пошел ты.
Я делаю паузу, и думаю, что он тоже делает паузу, потому что на другом конце не печатают.
Какого... Я только что выругалась? Ладно. Это не считается, так как это в сообщении. Я же не сказал это вслух.
Я вздрагиваю, когда телефон снова вибрирует в моей руке.
Джереми: В следующий раз, когда увижу тебя, я буду тем, кто прижмет тебя к себе и будет трахать тебя до тех пор, пока ты не начнешь визжать, подпрыгивая на моем члене.
По телу пробегает жар, и я пытаюсь — но безуспешно — не сжимать ноги.
Это нечестно, что он может повлиять на меня одними лишь словами.
Джереми: Я уезжаю домой на несколько дней. У нас с Анникой возникла проблема, о которой, я уверен, ты прекрасно осведомлена.
Я напрягаюсь по совершенно другой причине.
Он знает об Аннике и Крее.
Черт возьми.
Сесилия: Ты отвезешь ее домой? К своему отцу? Зачем?
Джереми: Она хотела переубедить его, и я буду там, чтобы доказать, что она не сможет.
Сесилия: Не делай этого с ней.
Джереми: Побеспокойся о себе и даже не пытайся провоцировать меня. Если меня там нет, это не значит, что я не буду действовать.
Сесилия: Так же, как ты поступил с парнями с той ночи?
Джереми: Они заслуживали большего.
Сесилия: Ты также навредил команде КУ по американскому футболу из-за меня?
Джереми: Возможно.
Я мечусь по комнате, чувствуя себя разгоряченной до глубины души, и не в хорошем смысле.
Он даже не собирается отрицать это или придумывать оправдания.
Сесилия: Ты не можешь просто избивать людей, потому что они говорили со мной, Джереми. Так не делается.
Джереми: Мне плевать на то, что это такое и как это работает. Ты позволишь мне разбираться с этим, когда дело доходит до внешних угроз.
Сесилия: Ты имеешь в виду позволить тебе избивать и в конце концов убивать людей? Я никогда не соглашусь на это.
Джереми: Ты научишься. Разве ты не просила больше меня? Это я, Сесилия. Я не чувствую ни малейших угрызений совести к этим ублюдкам. Если что, я буду делать это снова и снова, пока смерть не превратится из ужаса в роскошь. Я буду пытать их до тех пор, пока они не смогут узнать в зеркале свое собственное изображение, и я буду делать это часто, многократно и с постепенной жестокостью, пока от них ничего не останется.
Слова начинают расплываться из-за жжения в глазах. Мощная эмоция пробирается сквозь меня и лишает меня дыхания.
Это страх, осознаю я.
Я боюсь этой части Джереми. Бесчеловечной, безжалостной стороны, которая не моргнет глазом, прежде чем убить человека. Хотя это не должно удивлять, учитывая его прошлое, но это первый раз, когда я загнала его в рамки.
В которых я, вероятно, буду постоянно страдать от подобных инцидентов. Пока я с ним, он будет находить причины причинять боль другим.
Мне нужно покинуть это место.
Переодевшись в рекордное время, я хватаю телефон и выбегаю через парадную дверь, но останавливаюсь на пороге.
Илья стоит там, скрестив руки перед собой. Он одет в повседневную одежду и джинсовую куртку, под которой, как мне кажется, вчера вечером был спрятан пистолет.
Его лицо немного угловатое, но красивое, но его пустое выражение никогда не меняется. Мне кажется, я не видела на его лице никаких эмоций.
Похоже на Джереми большую часть времени.
Вы знаете, что говорят о птицах одного полета.
— Привет, — осторожно говорю я.
Он кивает в знак приветствия.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
Я знаю, что Илья — тень Джереми, в некотором смысле, но я никогда не видела его в коттедже раньше.
— Босс сказал не заходить в дом, если ты в нем.
Мои глаза расширяются.
— Только не говори мне, что ты оставался здесь всю ночь?
— Я должен был убедиться, что ты в безопасности.
— Боже мой, но здесь холодно.
— Все в порядке. Я русский.
— Это чушь. Держу пари, ты также ничего не ел.
Не то чтобы я ела. При напоминании об этом мой желудок урчит, а Илья прекрасно справляется со своей ролью покер-фейса.
Я широко открываю дверь.
— Заходи. Я приготовила суп, который мы можем съесть.
Он качает головой.
— Ты иди поешь.
— Если ты не пойдешь со мной, то и я не пойду.
Он снова качает головой.
— Если ты не пойдешь, я скажу Джереми, что ты заходил в дом.
— Я не заходил.
— Попробуй убедить его в этом после того, как он изобьет тебя, как избил парней с той ночи, — я сужаю глаза, а он отводит взгляд, прежде чем, наконец, сделать шаг навстречу.
После того, как я разогрела суп, мы садимся за стол. Это навевает воспоминания о Джереми и его сумасшедшей русской рулетке.
У меня мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю, как этот сумасшедший ублюдок чуть не убил нас обоих.
Я должна была понять, что у него нет границ после того, как это случилось.
Илья ест молча, определенно не желая предлагать какие-либо соображения о своем властном боссе.
— Итак, — я прочищаю горло. — Почему вы избили тех парней из клуба?
— Спроси у босса, — говорит он в пустоту.
Я поджимаю губы, но заставляю себя сохранять спокойствие.