Кит быстро подружился с командой обслуживания, члены которой не возражали, если он иногда взлетал.
Однажды они с Далли по-взрослому обменивались мнениями о том времени, которое она провела с Кливом Краучмасом. Кит встретил этого типа, и он ему не понравился, но без машины времени он не знал, как отменить прошлое Далли. Он считал это еще одной жертвой войны.
— Айда со мной, Дал.
Его голос вдруг изменился, хотя она не могла сказать, как.
— Ты с ума сошел?
— Я именно это и имею в виду. Могу легко это устроить — провезу тебя на самолете, были ведь времена, когда ты училась летать, в любом случае, тебе может понравиться.
У него был такой умоляющий взгляд, что она не заметила тот беззащитный момент, после которого уже было слишком поздно.
— Австрийцы сбивают людей, Кит.
— Не нас. Не тебя и меня.
Позднее она вспоминала чувство жалости и злости из-за его тоскливой тупости, и спрашивала себя, не нужно ли было ей склониться на сторону жалости, даже если в долгосрочной перспективе жалость разъест их вернее, чем гнев и постоянные склоки, в конце концов несущие им какую-то жизнь. В этот раз она просто пожала плечами и ушла в соседнюю комнату, чтобы снова принарядиться для «обеденного свидания» с Краучмасом, скорее всего, как она думала, в Камбио.
Кит сбежал в город и, как всегда, нашел убежище в прибрежном баре «И Мурацци» возле моста через По. Его друг Ренцо уже был там, пил какую-то бурду с вермутом.
На земле Ренцо производил на людей впечатление человека слегка флегматичного, возможно, в клинической депрессии, еще и вечно сонного, но рядом с любым аэропланом он оживал на глазах. Как только они начинали выруливать, он расплывался в улыбке воодушевления, а когда колеса отрывались от земли, его личность менялась диаметрально. Он выписывали энергичные пируэты пилота бомбардировщика, bombardierí — мало кто из них совершил более одного полета, у многих начинался нервный срыв задолго до того, как они видели какую-нибудь цель.
— Говорю тебе, проблема в том, чтобы просто высунуться и поискать, на что бы сбросить бомбу — ты не можешь прицелиться, плюс к тому, самолет летит недостаточно быстро, когда сбрасывает бомбу, ты хочешь как можно больше кинетической энергии, да, vero?
Кит прищурился.
— Ты говоришь о...
— Una picchiata, пике!
— Что это?
— Очень крутое пикирование, не то, когда падаешь вниз штопором, тут ты всё время можешь всё контролировать — сбросить бомбу настолько близко к цели, насколько сможешь добраться, потом резко отскакиваешь вверх подальше от взрыва. Думаю, ты мог бы решить, как модифицировать мою красотку, mia bella Капрони, для этих целей?
— Крутое пике? Безумец Ренцо, слишком много стресса не там, где надо, крепление сломается, рулевые поверхности не выдержат, крылья отпадут, двигатель отвалится или взорвется...
— Да, конечно, Si, certo, ну а кроме этого...?
Кит уже рисовал схему, что-то царапал на бумаге. Ренцо ему уже доверял. Он уже помог заменить двигатели «Изотты Франчини» Ренцо «паккардами» на четыреста лошадиных сил и рассчитал, как установить еще два пулемета Ревелли в хвосте и в нижней части самолета — огромного бомбардировщика-триплана с экипажем из пяти человек, любовно называемого Лукрецией в честь одержимой мыслями об убийствах наследницы рода Борджиа.
— Andiamo, идем, — сказал Ренцо, резко вставая. — Я тебе покажу.
— Только не на этой Капрони, — возразил Кит.
— Возьмем SVA.
— Там будет ферма Уоррена... Не знаю, не будет ли...
— Macchè, отнюдь...
Конечно, он был прав. Как только они поднялись в воздух, направляясь к единственному зловещему огоньку на вершине Моло Антонеллиана, Кит начал понимать, что к чему.
— Тебе не кажется, что мы могли бы избрать целью Камбио, нет?
Не то чтобы они еще были там, но цель казалась обоснованной.
— Нет ничего проще.
Ренцо сделал вираж к пьяцца Кариньяно.
— Держись, Ковбой! — ликующе выжимая ручку управления.
Вскоре они летели уже так быстро, что что-то случилось со временем, возможно, они на короткий период соскользнули в Будущее, Будущее, известное Итальянским Футуристам, где события накладываются друг на друга и геометрия деформируется иррационально во всех направлениях, в том числе — в нескольких измерениях, тянущихся в ад, Ад, в котором никогда не могло быть похищенной молодой жены Кита, за которой он никогда не мог бы спуститься, чтобы спасти ее, фактически это был Ад будущего в форме функциональных уравнений, ободранный и опаленный, ничего эмоционального или стихийного...
А потом Ренцо вез их в трепещущем нападении на целостность конструкции самолета, они плыли над рекой, словно это была просто субботняя прогулка.
Кит понимал, что здесь привлекает. Конечно, понимал. Чистая скорость. Вкрапление смерти в то, что иначе было бы просто аттракционом.
Пике-бомбежка-Го-рода!
О-о, какое веселье
Может начаться!
Смотреть, как они рассыпаются,
Смотреть, как они разбегаются,
Слышать, как они кричат, когда
Мы стреляем из этого
оружия, моя крошка,
Мы можем сбежать,
Когда захотим —
Можем взмыть вверх,
Земля так близко,
Сбежать прямо у тебя из-под носа,
Мы пикируем и бомбим целый день!
— Слышали тот аэроплан прошлой ночью? — спросила она за завтраком.
— Громко, да? Как отреагировал твой бойфренд? Или, в смысле, не отреагировал.
Она пристально посмотрела на него.
— Ну ты и ублюдок.
Кит время от времени обдумывал интересную проблему: как вывести из пике громадный триплан, слетал с Ренцо еще в пару-тройку этих picchiate, самое достопамятное — в августе 1917 года во время инспирированной Большевиками забастовки рабочих на оружейной фабрике в Турине.
— Послушаем еще один из этих криков ковбоев, — предложил Ренцо, Кит согласился, и они с грохотом круто спикировали вниз на большую демонстрацию. Забастовщики разбежались в разные стороны, как муравьи в муравейнике, застигнутые каким-то лучом, более смертоносным, чем солнечный. Кит рискнул поднять глаза на Ренцо, безумного даже в состоянии покоя, и увидел, что сейчас, приближаясь к скорости звука, он превращается во что-то другое...случай одержимости. Кита настигло прозрение, обусловленное скоростью. Это всё связано с политикой.
Забастовку в Турине безжалостно раздавили, забастовщиков убили, ранили, отправили в армию, их отсрочки отменили. Picchiata Ренцо вероятно, была первым выражением в Северной Италии Определенного Слова, которого не существовало еще год-два назад. Но, как прекогнитивное бормотание, голос во сне, оно уже предварительно вошло во Время.
— Вы видели, как они разбились, — позже сказал Ренцо. — А мы — нет. Мы остались едиными, целеустремленными, непробиваемыми.
— Um vettore, si, да, как вектор?
— Нет, если бы ты нас не выдернул. Если бы мы попали...
— О, — Ренцо вновь наполнил свой стакан. — Это уже — потусторонний мир.
В октябре грянула катастрофа в Капоретто, в которой Ренцо винил забастовщиков.
— Пустить их к бригадам — наихудшая ошибка, которую могла совершить Армия. Распространять свою ядовитую ложь о мире.
Он перестал носить гражданскую одежду. Теперь на нем всегда была форма. Наиболее заметным элементом, кажется, были орлы.
Однажды ее позвали с улицы дети. Далли подошла к окну. Красивая женщина в довоенной шляпе стояла под окном, держа за руку девочку примерно пяти лет, а с ними, кажется, давно известный Киту негодяй — братец Риф, последний раз она его видела, когда он выбирался из Венеции. Закрывал глаза от солнца.
— Это Далия?
Они были здесь беженцами. В основном бои шли на северо-востоке, так что они переехали на запад, в Турин: Риф услышал от летчика, с которым столкнулся в баре, что Кит работает там.
— Доменико? Что, черт возьми, он там делает, я думал, что он уже в постоянном пике.
— Сказал, что ты его выручил однажды, что-то вроде того, что он попытался помочиться из окна на начальника...
— Разве это в первый раз, у него это что-то вроде хобби, не знаю, как ему всё сходит с рук.
— Слушай, прежде чем мы...
— Не надо, — Кит сжал брата в долгих объятиях, abrazo. — Не надо. Оставайся, сколько нужно.
Риф работал на итальянскую армию, прокладывая абсолютно нереальную канатную дорогу в Альпах, известную в армии как teleferiche.
— Снова Западный Фронт, но дело движется к концу, но пытаются переиграть друг друга, пока останется сбежать только в море. А здесь мы с Австрийцами делаем то же самое, только в вертикальном направлении, каждая армия пытается взобраться выше, чем другая, чтобы посмотреть, что сделает другая сторона, все они сидят на вершине этой отвесной белой скалы, их задницы мерзнут на ветру, и идти некуда.
— Разве что в небеса, — сказала Яшмин.
Жены попивали джейк, переглядываясь без какого-либо определенного желания или подозрения, но, тем не менее, нервно, словно что-то должно было открыться в любой момент.
— Вы двое учились в Германии вместе.
— Он изучал векторы, я — теорию чисел, мы едва ли встречались.
Две женщины, у которых установился зрительный контакт, заулыбались, Риф увидел в этом зарождение сложности, за которой нужно присматривать.
— Но он дрался с вами на дуэли.
— Почти дрался на дуэли. Что он вам рассказал?
— Я мог преувеличить, — сказал Кит.
— И вас он спас от армии смертоносных Венгров.
— Не совсем так. Кит, тут у меня начинают возникать сомнения.
— Да, лучше взгляни на это дерьмо, — Риф кивал и хмыкал, вертя сигару «Ди Нобили».
Отпраздновать они все пошли на обед в «Ристоранте дель Камбио», известном среди местных жителей как «старая леди». С тех пор, как Кит и Ренцо притворялись, что бомбят это заведение в пике, у Кита сформировалась привычка есть здесь минимум раз в неделю. Здесь годами не было телятины, но, несмотря на дефицит, и тушеные грибы, и тальярини, был сезон трюфелей, так что некоторые из них тоже появились, почти сконфуженно. Все пили «Неббиоло» в больших количествах. Город был залит кислотно-желтым светом, полон аккуратных черных теней в арках. Прожектора утюжили город.