***
Сейер поставил папку Эйнарссона в шкаф рядом с папкой по делу Дурбан. Майя Дурбан и Эгиль Эйнарссон. Оба мертвы, но никто не знает, почему. Потом он откинулся на спинку кресла, водрузил длинные ноги на письменный стол, постучал себя по карманам и выудил бумажник. Нашел фотографию внука – она была зажата между водительскими правами и лицензией парашютиста. Внуку только что исполнилось четыре года, он знал большинство марок автомобилей и даже успел впервые подраться, причем весьма болезненно воспринял то, что его побили. Сейер помнил потрясение, которое испытал, когда приехал в Форнебю [3] , чтобы встретить свою дочь Ингрид и зятя Эрика. Они возвращались, проработав три года в Сомали. Она – медсестрой, а он – врачом в Красном Кресте. Ингрид стояла на самом верху трапа, волосы ее выцвели, а кожа приобрела золотистый оттенок. И на какое‑то мгновение ему показалось, что перед ним Элисе, – такой она была, когда они увидели друг друга впервые. На руках у дочери был маленький мальчик. Тогда ему было четыре месяца, он был шоколадно‑коричневый, с вьющимися волосами и самыми черными глазами, которые Сейеру когда‑либо доводилось видеть. «По правде говоря, сомалийцы – красивый народ», – подумал он. И еще раз посмотрел на фотографию, прежде чем убрать ее в бумажник. В конторе было тихо, как и почти во всем большом здании по соседству. Он засунул палец под рукав рубашки и почесал локоть. Кожа шелушилась. Под нею был еще один, розовый слой кожи, которая тоже шелушилась. Он сдернул куртку со спинки кресла, закрыл кабинет и перед уходом заскочил к фру Бреннинген. Она моментально отложила в сторону книжку – как раз дочитала до весьма многообещающей постельной сцены и решила приберечь ее до вечера, когда будет дома и ляжет в постель. Они обменялись несколькими репликами, он коротко кивнул на прощание и отправился на Розенкранцгате – к вдове Эгиля Эйнарссона.