— Не знаю, — выдавила я, тяжело дыша. — Ты хочешь ещё детей, или что? — ощутив очередной жёсткий укол его боли, который усилился в разы, когда Ревик задумался над моим вопросом, я добавила со слегка развеселившимся вздохом. — …Потому что мне кажется, что это исключено на следующие лет десять или около того, разве нет?
Ревик не ответил.
Вместо этого он поцеловал меня.
Он углубил поцелуй, пока я не утратила нить мысли. Когда через несколько минут он наконец-то помедлил, то выпрямился ровно настолько, чтобы сдёрнуть свою рубашку через голову.
Когда он наклонился поцеловать меня в этот раз, я ощутила на его языке вкус hiri.
Его язык становился всё жарче в моём рту, и Ревик вливал всё больше боли в мой свет. Его тело отяжелело, свет открылся ещё сильнее. Расслабилось всё, кроме его рук, которые напряглись, стискивая мои запястья.
Образы в его свете снова стали откровенно порнографическими, и он издал очередной стон, стараясь убрать жёсткую часть своего члена, чтобы мы могли потрахаться по-настоящему.
Что бы ни происходило между нами, это становилось всё хуже.
Это определённо становилось хуже.
Я ощутила согласие Ревика.
Самое точное понимание, которое появлялось в моём сознании, приходило в форме зрительных образов — как мы вдвоём ломаем стены, крушим нечто, стоявшее между нами и даже сейчас отдалявшее нас друг от друга. Даже в хижине мы были осторожны друг с другом. Эмоции были более мягкими, более настороженными. Возможно, более неуверенными.
Отчасти это была уязвимость и открытость, но в то же время это сводилось к какой-то вежливости.
Теперь эта вежливость исчезла.
Прежде чем я успела развить эту мысль, Ревик очутился во мне…
А потом я вообще ни о чём не думала.