ГЛАВА 7
Фиона
Я такая и есть.
О чем, черт возьми, ты говоришь? Как долго мы это делаем? Ты жестко избивал меня, смотрел, как твои друзья трахают меня, связывают меня в неудобных позициях и выставляют меня напоказ. Как это, блядь, назвать, если не подчинением сабмиссива?
Но я не могла спорить за пределами своей головы. Не могла говорить, потому что он закрепил маленький кляп у меня во рту, и я смотрела вниз под таким углом, чтобы моя слюна могла стекать в аккуратную маленькую лужицу.
Что это за хрень?
Дикон, ты становишься передо мной там, где я могу тебя увидеть.
Ты позволяешь мне поговорить.
Сукин сын.
Я ненавижу тебя.
Он толкнул меня, и я начала раскачиваться, как Питер Пен. Я была рада, что он связал меня в одежде, потому что я могла хоть как-то скрыть то, что сделал со мной Уоррен, но сейчас я абсолютно не хотела быть связанной. Я хотела убежать. Куда угодно.
— Я люблю тебя, котенок, — произнес он. — И мне жаль, что пришлось связать тебя, чтобы сказать это. Но мне нужно, чтобы ты это услышала, и мне нужно, чтобы ты опустила свой щит.
Крик был уже в горле, но я не могла пошевельнуться. Это было так дерьмово. Худшее из худшего. И снова, во всех отношениях, я согласилась на это. Попросила об этом дерьме. Умоляла даже. Я не могла сердиться на него, хоть и была зла. Он действительно думал, что то, что он делает, будет лучшим для меня. И нахрен его.
Он встал передо мной на колени, чтобы я могла видеть его.
Я сказала что-то через кляп, что, я надеялась, звучало как:
— Пошел ты.
Дикон оттянул его.
— Это твой дерьмовый способ бросить меня? — выплюнула я.
— Видишь? Не сабмиссив, — он поднял палец вверх. — Тебе нравится, когда над тобой сексуально доминируют. Ты всего лишь требуешь чужой контроль за пределами игры, в мире. И я это упустил, потому что хотел тебя.
Он не выглядел таким расстроенным, какой я себя чувствовала. Он выглядел так, как и всегда, словно понял все это, и всего лишь выложил очевидный факт.
— Убирайся от меня, — произнесла я сквозь зубы.
— Ты по-прежнему моя. — Дикон был достаточно нежен, чтобы успокоить, и достаточно жесток, чтобы убедить меня.
— Прямо сейчас я не знаю, что это значит.
— Это не мой дерьмовый способ бросить тебя. Это способ перераспределить то, кем мы являемся.
— Тебе нужна саба.
Он прищелкнул языком и слегка покачал головой.
— Мне нужно доминировать, и мне нужна ты. Но тебе не нужно подчиняться сексуально. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю, — начала я, словно соглашаясь, а потом передумала: — Что в мире полно людей, которые говорят мне, что мне нужно, а что нет. Ты знаешь, что мне нужно? Мне нужен кто-то другой, кто снимет меня. Мне нужно в туалет.
В туалет не хотелось, но я жаждала спуститься, убраться вон из этой комнаты и подальше от него и его гребаных определений. Лорел Каньон уже казался угнетающим, а веревки вокруг моего тела только напомнили мне о смирительных рубашках Вестонвуда.
— Дебби сможет тебя опустить, — сказал Дикон, вставая. Он поцеловал меня в губы и вышел за дверь, его задница напомнила идеальный овал, сквозь мой гнев и замешательство вернув к жизни желание.
Он закрыл за собой дверь. Десять секунд спустя она открылась, и вошла Дебби. На ней были черные джинсы и красная рубашка с тремя расстегнутыми пуговицами. Она была моложе меня, но мудрее на десятилетия.
Должно быть, я плакала, потому что она вытащила из кармана красный шелковый платок и вытерла мои щеки.
— Он был сам не свой, — сказала она.
Девушка обняла меня и держала, пока веревки не ослабли, и я не упала. Дебби была моим другом и больше. Она была скалой, советником. Рассматривала перспективы, даже если я никогда ее не слушала. Поэтому я позволила ей держать меня, и она делала это с любовью и искренностью.
— Я не знаю, что делать, — сказала я.
— Я абсолютно уверена, что ты разберешься. Будь терпелива сама с собой.
— У твоих волос приятный запах.
— Здесь Виллем, — ответила Дебби.
— Фу.
— Он очень помогал, пока Дикон не мог встать.
Прежде, чем я смогла сформулировать ответ, почему мне приходилось бурчать от его имени, появился Виллем. Младший брат Дикона напоминал твердую мышечную массу, которую отец назвал бы нездоровой. А я просто называла его эксцентричным придурком.
И пока он стоял в дверном проеме, сложив руки на груди и нацепив кислую мину на лицо отсюда и до реки Лос-Анджелес, мое мнение не изменилось. Его волосы были короче, чем должны были быть, будто он пытался отрубить их в знак протеста. Его глаза были такими же голубыми, как у Дикона, но взгляд холоднее, острее, страшнее для всех, кроме тех, кто считал, что ему стоит поработать над поведением.
— Привет, Виллем.
Он расставил ноги в изношенных ковбойских сапогах далеко друг от друга, джинсы были измазаны грязью южноафриканской фермы. Он много трахался благодаря своей внешности, но это никогда не длилось долго.
— Он, может, и простил тебя, но я нет, — сказал Виллем.
— Спасибо, что просветил. Теперь можешь идти домой.
Вместо того, чтобы пойти домой, он вошел в комнату, стуча каблуками по деревянному полу. Его волосы были светлее, чем у Дикона, а короткая бородка была тронута медным оттенком.
— Ты несешь позор этой семье. Ты опасна и не можешь себя контролировать. Ты ребенок. Проклятый ребенок.
Даже если бы я не была связана десять минут назад, и даже если бы Дикон не сказал мне тех ужасных слов и не вышел за дверь, его слова все равно причинили бы мне боль. Я могла стерпеть, когда меня называют шлюхой и тварью с вечеринок. Не возражала, если кто-то называл меня глупой, но он думал обо мне как о ребенке. Это было очень больно.
— Ты зануда, Виллем. Неудивительно, что ты не можешь удержать женщину.
— Достаточно, — сказала Дебби своим доминирующим голосом. Виллем не узнал тон, но я узнала. — Вилл, Мэри сделала для тебя обед. Тебе стоит поесть.
Я видела его противоречивые эмоции. Он был вынужден повиноваться, но у него было что сказать. Виллем наполовину повернулся к двери и посмотрел на меня, словно не хотел проигрывать окончательно.
— Я не заслуживаю его прощения, — произнесла я. — Я буду здесь позже, если захочешь еще покричать на меня.
Он вздохнул и вышел. Мы смотрели, как он уходит. Как только он покинул комнату, я вместе с Дебби убрала веревки.
Я поймала себя на том, что делаю нечто странное. Нечто, что связывает две части несвязанной истории. Я шла по территории Лорел Каньон, пытаясь делать это ровно, чтобы не выглядеть как жертва изнасилования, и когда закручивала веревки в плотные спирали, у меня появилась фантазия.
В фантазии я рассказала Эллиоту, что сделал Уоррен.
Рассказывала ему прямо и уверенно. Рассказывала о своей боли, физической и эмоциональной. О том, как отказ дать согласие повлиял на меня. Рассказывала ему от том, что не чувствую своей вины в случившемся. Что я была честна. Что не обманывала себя. Фиона не винила Фиону. Я винила Уоррена и хотела сунуть свой кулак ему в задницу.
Я представляла, что он понимал. Что не рассердился. Что не пытался отомстить. Он не действовал как терапевт, и не действовал как человек на задании. Эллиот взял меня на руки и сказал, что все в порядке. Что моя реакция была нормальной. Что мое тело вскоре заживет, но это займет время, и я могла с этим справиться.
Он поцеловал меня в этой фантазии так, как целовал меня во многих других. Но я только что была связана, и мои эмоции были открытыми и неукротимыми, а эффект оказался резким и сильным для моего воображения. Волосы на затылке встали дыбом, и я застыла, потому что могла ощутить его вкус. Мои губы изогнулись напротив его, его желание было реальным и глубоким, желание мужчины иметь женщину.
— Фиона? — позвала Дебби.
Идея закреплялась в моих мыслях, медленно, с каждой фантазией о том, что это могло произойти. Что он позволил бы этому случиться. Что я бы приняла это. Что могла быть взрослой, в кого Эллиот бы верил, а не испорченной девочкой, которую Дикон принимал.
Дебби поймала веревки, когда они выпали из моих рук.
— Что с тобой случилось?
Я стряхнула корку под названием «Эллиот», но ядро осталось.
— Я в порядке, — ответила я, убеждая себя, что с горем пополам смогу довести дело до конца. — В порядке. У меня завтра сьемка с Ирвингом Виттенштейном. Можешь себе представить? Она была запланирована шесть месяцев назад, и я вернулась как раз вовремя. Это безумие, как все возвращается к нормальной жизни. Механизм продолжает вращаться, несмотря ни на что.
Я улыбнулась. Дебби долго и пристально смотрела на меня. Она не поверила мне, и, поскольку я не должна была переживать о том, что она думала, я поняла, что меня это очень сильно заботило.