– Карается…
Старый Ятер. Ювелирша, купец, Март зи Гороф, вереница невинных жертв… Изуверство, препарация душ… Самоцветы, глядящие на мир остановившимися глазами…
– Карается та, что злонамеренно…
Я по-прежнему ничего не чувствовал. Где Судия, величественный, грозный, упоенный властью? Где головокружение, где стук крови в ушах? Где оно, счастье обладателя Кары? Муляж уже жжет мне ладони, нельзя тянуть дальше…
– Карается та, что злонамеренно нарушает тишину в этом доме. Карается эта муха за назойливое жужжание… и несоответствие правилам гигиены. Да будет так.
Хрусь!
В правой моей руке оказалась продолговатая голова, в левой – туловище; несколько крошек глины упало на пыльный сапог. Останки болвана быстро остывали; на камине лежала, картинно задрав лапки, дохлая муха.
Вероятно, она умерла сразу. Без мучений.
Я разжал пальцы; голова и туловище, минуту назад бывшие единым уродцем, беззвучно упали на ковер. Совенок придвинулся совсем близко – щекотал перьями мою щеку; от него исходил едва ощутимый, в какой-то степени даже приятный запах.
Я глупо улыбнулся.
И снова улыбнулся – так, что кончики рта поползли к ушам.
Мне было легко. Легко и спокойно, как в детстве.
Минута… Другая…
Я оторвал взгляд от глиняных обломков. Медленно обернулся; если она и смотрела из-под капюшона – глаз ее я не видел.
Совенок сорвался с моего плеча. Неуклюже спланировал через всю комнату, приземлился на стол. Оставил аккуратную кучку помета на пыльном бархате.
Я шагнул к столу, протянул руку, взялся за край грубой ткани и коротким движением откинул ее капюшон.
Складки увядшей кожи каскадами лежали на лбу и щеках; нос почти касался провалившихся темных губ. И с этого старческого лица смотрели такие знакомые карие глаза – правый подведен голубой краской, а левый – зеленой. Немигающие, застывшие, спокойные тем потусторонним спокойствием, которое живым недоступно.
КОНЕЦ