Немец.
Инстинктивно бойцы хватают «ППШ», но…
Молодой такой парнишка. Видно по верхней половине лица. По голубым глазам, мучительно безумным. По светлым волосам, липко распластавшимся по мокрому лбу.
Нижней половины лица — нет.
Кровавая каша, в которой торчат белым фарфором острые осколки зубов и болтается длинный язык, с которого капают красные капли.
Немец тяжело дышит, руки его сжимают грязь, так что она сочится между пальцев. Он что-то пытается сказать, но из груди его — лишь мычание. Утробное такое.
Лейтенант закрыл глаза, чтобы не видеть.
Вот она — смерть. Прямо перед тобой сидит. Сидит и капает кровью на грудь сама себе. Щелкнул сухой выстрел. Такой незаметный на фоне канонады Из аккуратной дырочки на немецком лбу — потекла черная кровь. Немец замер. А грязь все еще сочилась сквозь сжатые кулаки.
«Горьковской» спрятал трофейный «парабеллум» в карман шинели.
— Идем, идем. Да. Идем, — тоскливо кивнул Москвичев, пряча глаза от внимательных взглядов бойцов.
Война…
«Война — никогда не заканчивается», вдруг понял лейтенант. Разве может она закончится? Нет. Будет Победа. Она будет. Обязательно будет. Будет же, правда?
Но этот немец… Это поле… Это — все? Разве это все закончится? Как это все забыть? Как потом любить и рожать?
«С нее никто никогда не вернется» — вдруг ясно, с острой тоской, понял лейтенант. — «Даже если она зацепила тебя самым краем — ты больше не вернешься. Ты уже обожжен ей навечно. Отныне — она живет в тебе».
Он, вдруг, остановился и стал смотреть в низкое небо, с которого, целясь прямо в глаза, неслись капли сентябрьского дождя. И пусть там где-то чего-то рвется — снаряды, мины, не важно — важны вот эти самые капли падающие в еще живые глаза.
— Лейтенант! Лейтенант! — дернули его вдруг за рукав. — Землянка там целая! Мотри!
И впрямь. Землянка. Среди обрубков деревьев четко виднелся разверстый черный зев.
— Есть там кто? — спросил вполголоса Москвичев, возвращаясь на землю.
— Неа, проверили уже, может пожрем чего?
Землянка была суха, просторна и пуста. Только на одной из нар валялась какая-то накидка.
— Опочки! — удивился «горьковской». — Генеральскоя!
На кожаном плаще и, впрямь, мрачно темнели генеральские звезды защитного цвета. Однако! Оказывается, на командный пункт чего-то нарвались… То ли армии, то ли корпуса.
Только почему тут пусто?
Генерал Гаген лежал в воронке уже сутки, ныряя в черно-коричневую жижу с головой. Он нырял, задерживая дыхание, когда слышал рядом знакомые звуки родного языка.
Сдаваться он не собирался. Он не какой-то там Власов. Он — Гаген. Он — русский генерал немецкого происхождения. Он, между прочим, присягу давал. Впрочем, Власов тоже давал присягу. И что?
Нет, Гаген сдаваться не собирался. И без толку бросаться с пистолетом и гранатой на бегающих, а порой и ползающих, гитлеровцев тоже не собирался. Потому как он важен для страны именно как командующий корпусом, гвардейским, между прочим. Важен как генерал.
Поэтому и нырял в вонючую жижу, притворяясь трупом. И это не трусость. Это — рациональное и практическое — вполне себе немецкое! — понимание того, что он, генерал-майор, просто не может позволить себе погибнуть, после того, как Советская Россия вложила в него столько сил. Он обязан вернуть их Родине сполна.
А нырять… Этому он еще в Первую империалистическую научился. Немцы, кстати, тогда посильнее были. Кайзеровские немцы, в смысле. Два фронта держали и еще умудрялись наступать то там, то тут.
Только вот не надо делать вывод, что РККА образца сорок первого слабее царской армии образца четырнадцатого.
Тогда мы еле-еле держали фронт против австро-венгров, турок да части рейхсвера.
А сейчас? Тут тебе и немцы, и австрийцы, и венгры, и румыны, и итальянцы. Да еще финны. Турок, правда. Нет и то хорошо. Зато есть — французы, норвежцы, датчане, голландцы, фламандцы, эстонцы, латыши, испанцы и прочая сволочь. А на заводах еще и поляки с чехами тыл Гитлеру обеспечивают. Вот как такую силищу сломать?
Как-то надо… И чтобы сломать — надо выжить. Главное на войне — это не убить самому, а выжить. Тогда сможешь убить.
Фрицы же словно сговорились. Шастали туда-сюда мимо воронки, в которой изображал убитого Гаген.
Сначала он прислушивался к их разговорам, но ничего особенного не слышал. Только немецкий мат, злые шуточки да команды фельдфебелей. Время от времени вспыхивала недалеко стрельба, Гаген было напрягался, ожидая того, что вот-вот ударят наши и можно будет выбраться, наконец, но стрельба так же быстро затихала, а потом снова, уже в другом месте, возникала с новой силой.
Даже ночью покоя не было — война тут не останавливалась ни на минуту. Какой-то гребаный ракетчик, расположившийся совсем рядом, запускал шипящие ракеты одну за другой, даже не дожидаясь, когда потухнет предыдущая.
Гаген был упрям как все немцы, поэтому еще и оставался жив, не собираясь рисковать собой. Ну и военная фортуна к нему не поворачивалась задом. Впрочем, с фортуной надо как с другими женщинами — если она отвернулась — надо нагибать ее и пользовать от души.
Опять… Опять голоса. На этот раз они приближаются с запада. И, похоже, направляются именно к этой воронке. Так… Патроны, может, и отсырели — проверить и почистить свой «ТТ» никакой возможности у Гагена не было. Но «лимоночке» то, что будет? Умирать нельзя, да. Но лучше смерть — чем плен. Что такое немецкий плен — бывший штабс-капитан прекрасно помнил.
Голоса приближались.
Что они говорили — было непонятно. Дождь усилился и барабанил так, что свое дыхание было не слышно.
Ладно, сволочи…
Приближайтесь.
Сейчас вы узнаете, как умеют умирать русские генералы немецкого происхождения.
— Кажись уже подходим, товарищ лейтенант!
Лес был так измолочен артиллерией обоих армий, что больше казался похожим на лунный, или даже марсианский пейзаж. Но, все таки, это был лес. А вот теперь впереди расстилалось небольшое поле. Ну как небольшое? Метров пятьсот в ширину. И его надо как-то пересекать. Что такое пять сотен метров в мирное время? Пять минут прогулочным шагом. А на войне? Одна секунда между жизнью и смертью. И если тебя здесь убьют — никто даже не похоронит. Некому. Тут убивать-то не успевают, когда ж хоронить-то?
Одно хорошо — дождь. Льет как из ведра. Идти, конечно, тяжело. Но зато завеса дождя прикрывает тебя от пулеметчиков и снайперов. Причем от всех пулеметчиков и снайперов. И наших и фрицевских. Поди разбери, кто там бредет, утопая по уши в грязи?
Но идти — надо.
Ну и пошли. Где ползком, где перебежками. Как бы до наших добраться? И главное — понять, где они наши-то?
Слышно, что где-то вспыхивают перестрелки — то там, то тут — но…
Тише идешь — дальше придешь.
Перед огромной воронкой от авиабомбы, пришлось упасть мордой в грязь. Кто-то решил обстрелять поле — и пара снарядов шлепнулись в грязь рядом с отделением Москвичева. Повезло тем, что первый не взорвался, зашипев белым паром. Поэтому и успели упасть. Второй накрыл комьями жидкой грязи. Осколки куда-то унеслись в разные стороны.
— Вперед! — скомандовал лейтенант.
И поползли было дальше, но из этой самой воронки вдруг послышался спокойный, негромкий. Но очень уверенный голос:
— Стой, кто идет?
Москвичев тормознул бойцов, махнув рукой. А потом, лежа на пузе, крикнул в ответ:
— А ты кто такой?
— Назовите себя! — голос стал требовательнее и суше.
— Лейтенант Москвичев.
Из воронки выполз невероятно грязный человек, в форме… А хрен его знает в какой форме.
— Я генерал-майор Гаген.
— Ахренеть! — сказал кто-то из бойцов.
— Документы предъявите, товарищ генерал-майор!
Один лежащий человек протянул другому удостоверение, замазанное в волховской грязи.
Несколько секунд Москвичев смотрел на фотографию, читал каллиграфические буквы надписей и подписей.
А вот так бывает, что лейтенант у генерала документы проверяет. Это война — здесь бывает все.
— Товарищ генерал-майор, извините… — Москвичев начал было подниматься, но Гаген движением руки остановил его:
— Лежите, лейтенант. И ваши документы покажите!
Москвичев показал свои. Только после этого Гаген обратно зажал усики чеки у «эфки».