— Этот, фотограф-то, откуда?
— Американец. Они только что нейтралитет, как японцы, объявили.
— Ну, тогда пускай.
— Восстание, восстание!
— Пеклеванов с Вершининым!..
— Э, глупости, не мешайте спать: всю ночь разрабатывали план обороны совместно с американцами…
— Они объявили нейтралитет!
— Ну, знаете, вы совсем спятили, голубчик.
Да, в штабе генерала Спасского ничего не знали.
Пышноволосые девушки стучали на машинках.
Офицеры с желтыми лампасами бегали по лестницам и по звонким, как скрипка, коридорам. В прихожей пела в клетке канарейка и на деревянном диване спал дневальный.
Сразу из-за угла выскочили грузовики. Глухо ухнула толпа, кидаясь в ворота. Зазвенели трамваи, загудели гудки автомобилей, и по лестницам кверху побежали партизаны.
На полу — опять бумаги, машинки испорченные, может быть, убитые люди.
По лестнице провели седенького, с розовыми ушками генерала. Убили его на последней ступеньке и оттащили к дивану, где дремал дневальный.
Бежал по лестнице партизан, поддерживая рукой живот. Лицо у него было серое, и, не пробежав половины лестницы, он закричал пронзительно и вдруг сморщился.
Завизжала женщина.
Канарейка в клетке все раскатистей насвистывала.
Провели толпу офицеров в подвал. Ни один из них не заметил лежащего у лестницы трупа генерала. Солдатик в голубых обмотках и бутсах стоял на часах у входа в подвал, где были заперты арестованные офицеры.
В руках у него английская бомба — было приказано: «В случае чего, крой туда бомбу — черт с ними».
В дверях подвала синело четырехугольное окошечко. За дверью часто, неразборчиво бормотали, словно молились…
Солдатик устало думал: «А ведь когда бомбу бросить, отскочит от окна или не отскочит?..»
Солдатик писал в свободное время стихи, но свободного времени было так мало, что он с войны принес лишь десяток стихотворений, каждое по шестнадцати строк.
Со стены крепости полковник Катин глядел в бинокль на город. Передавая бинокль адъютанту Бушману, он спросил:
— Белый флаг, кажется? Сдаются, Бушман?
— Естественно, господин полковник. Если у нас нет снарядов, то у них — подавно. Кроме того, по-видимому, приближается Незеласов.
Полковник в ярости ударил кулаком о кулак:
— Снарядов мне, снарядов! Я бы им показал белый флаг!
И, понизив голос, он сказал:
— А температура у моей дочери все повышается и повышается…
Короткое молчание. Адъютант спросил:
— Какие приказания относительно белого флага?
Они спустились в молчании со стены.
— Какие приказания? Поговорите с ними, Бушман. Обещайте жизнь.
— Жизнь, господин полковник?
— Даже господь бог не всегда исполняет свои обещания, что же делать нам, грешным?
Через площадь, на которой лежат трупы убитых, по железнодорожной колее, направляясь к крепости, шли с белым флагом Васька Окорок и матрос Семенов.
Навстречу им — Бушман, адъютант полковника Катина, и три юнкера.
— Партизаны?
— Так точно, — смеясь, ответил Васька, — сводные отряды Вершинина…
— …и восставший рабочий класс, — добавил Семенов, смело и весело глядя прямо в глаза Бушмана. — Мы это дело умеем, господин офицер.
Перед домом коменданта — строй офицеров и юнкеров. Вдоль строя шел, сутулясь, полковник Катин, заложив руки за спину, и говорил в землю:
— Красные предложили нам сдаться, угрожая в противном случае артиллерийским обстрелом. По-видимому, хвастовство. Но, к сожалению, мы не можем ответить им тем же, потому что никто нам не поверит. Высшее командование предало нас и убежало. Союзники на помощь не идут. У нас так мало ружейных патронов, что я не могу расстрелять арестованных. Мне, к сожалению, придется их сжечь. Кстати, нужно проверить… Прошу подождать, господа. У нас еще есть полчаса.
Полковник оставил строй. Лицо его бледно, глаза — заплаканы. У него очень больна дочь.
Он вошел в тюрьму. Юнкера забили коридоры тюрьмы стружками, щепой, соломой и досками.
— Керосином полить!
— Полито, господин полковник.
— Одолжите мне, пожалуйста, спичку, — сказал полковник. — Я не курю.
Он зажег солому, которая мгновенно вспыхнула.
Пламя занялось так быстро, что полковник отшатнулся.
— А моя дочь по-прежнему в бреду, — пробормотал он, возвращаясь к строю.
Офицеры курят. Кто-то командует: «Смирно!» Офицеры бросают окурки. Полковник Катин продолжает свою речь:
— Господа, у нас есть орудия, но нет снарядов. У восставших, кажется, то же самое. Остаются — штыки. Однако штыковой перевес на их стороне. Итак… — Помолчав, он сказал в землю: — Осталось только — или сдаться, или застрелиться. Те, кто желает сдаться, — два шага вперед.
Все офицеры и юнкера, кроме пятерых офицеров, делают два шага вперед. Полковник закрывает глаза рукой, и желающие сдаться идут к воротам крепости. Юнкера-крестоносцы срывают на ходу нашитые на грудь белые кресты.
Бушман, адъютант полковника, разворачивает трехцветное знамя. Полковник говорит упавшим голосом:
— Капитан Колесин!
— Слушаю!
— Капитан, вам — первая пуля.
Колесин стреляется, падает.
— Штабс-капитан Григорьев! Штабс-капитан Петров! Фон Кюн!..
Три офицера стреляются одновременно.
Полковник смотрит на адъютанта. Тот расстегивает кобуру.
— Подождите секунду.
Катин думает немножко, затем говорит:
— Запишите принятую вами только что радиограмму. — И он диктует адъютанту, который пишет: — «Японские и американские корабли в составе… в составе шестнадцати вымпелов, груженные снарядами и орудиями, идут к порту. Они находятся в двенадцати километрах. Предлагаем спокойно ждать помощи. Принял поручик Бушман». Год, день, час, минута!
Он показывает часы адъютанту.
— А теперь, поручик, возьмите принятую радиограмму в левую руку. Правая у вас будет свободна. До свидания!
Поручик Бушман стреляется. Полковник берет трехцветный флаг, бросает его на трупы офицеров, достает револьвер и говорит сам себе:
— Полковник Катин! Вам — последняя пуля. Слушаюсь!
И стреляется.
По рельсам через крепостные ворота медленно входит в крепость состав со снарядами. Опять туман клубится над морем.
Партизаны тащат снаряды к крепостным орудиям.
— Заряжай, артиллеристы! — слышится голос Вершинина.
А над орудиями, на холме, высоко поставлены носилки с телом Пеклеванова. Здесь — Маша, Настасьюшка, Знобов, Семенов, Хмаренко, врач Сотин.
Снизу на холм тяжело поднимается Вершинин.
Он останавливается перед телом Пеклеванова, снимает шапку. Миша-студент говорит, подавая ему депешу, продиктованную недавно полковником Катиным:
— Корабли интервентов приближаются, Никита Егорыч!
Васька Окорок подводит телеграфистов, которые, глядя на депешу, говорят:
— Такой радиотелеграммы мы не принимали!
— Наоборот, есть сообщение, что корабли интервентов, узнав о занятии крепости партизанами, повернули в море!
— Туман, Никита Егорыч, ничего не разберешь.
И Васька добавляет:
— Возле берега еще кое-что видно, Никита Егорыч. Гляди-ка, беженцы на катера грузятся. Прикажи пальнуть?
— А почему не пальнуть? Па…
Вершинин готов уже отдать команду, но вдруг, вспомнив, говорит Ваське:
— Нет. Пеклеванов не велел стрелять по беженцам. Пускай плывут! Беженец, брат, лучше любой вши панику разносит.
Он берет у Васьки бинокль.
Грузчики тащат снаряды к крепостным орудиям.
— Никита Егорыч, отстреляемся! Ты уж моим устам верь, Никита Егорыч.
— Верю. Твои уста, Васька, как раз те, которыми мед пьют. Приготовить орудия к бою!
— Орудия, к бою! Первое, второе…
— Третье, четвертое… — перебрасывается команда.
И под эту команду туманная полоса отодвигается от берега, освобождая порт.
Видны катера, которые везут беженцев в море, — и все.
Туман уходит. Горизонт чист.
И, вглядываясь в этот горизонт, партизаны ликуют:
— Ого! Ушли, Никита Егорыч!
— Никита Егорыч, а туман крейсера антервентов-то рассосал!
— Вижу, — говорит Вершинин, доставая платок. — Благодать, — говорит он с трудом пересохшими губами.
Бессмысленно-радостным взглядом он рассматривает платок, затем выпускает его из рук — и вытирает мокрый лоб рукавом.
— Благодать-то какая! Дайте все-таки, ребята, залп, в воздух, для радости!
Не звенели трамваи. Не звенела на панели толпа. Желтая и густая томила город жара: теплый туман; и такой здесь бывает. И, как камни сопок, неподвижно и хмуро стояли вокруг бухты дома.