— Может, достанем из автоматов? — спросил Наумов, но Евгений отрицательно мотнул головой: бить на таком расстоянии было безрассудно.
Скоротечный воздушный бой горел всего несколько минут, но его напряжение, истошный вой моторов и слитные строчки пулеметов растягивали минуты в часы.
— Чертова музыка! — не выдержал Янкин.
Ему никто не ответил. От завывания моторов закладывало уши. Казалось, кто-то в небе дзинькал по натянутой, тугой струне. Евгений подвигал челюстями, но звон не проходил. С опушки было видно, как загорелся в капонире подраненный бомбой, не успевший подняться «мессер». Другой вырулил из соседнего укрытия, но взлететь не пытался; у него было подбито шасси, он припал на один бок и по циркулю кружил возле горящего собрата.
— Как петух, — проронил Янкин.
За складскими крышами отчетливо залопотала зенитка. Пушечка обдала штурмовики белыми хлопьями и замолкла, но ведущий качнул продырявленным крылом, нырнул на посадку. Саперы провожали глазами дымящий самолет, который протянул метров триста, за аэродромную проволоку, и покатил по жнивью. Черные фигурки на аэродроме замахали руками, человек пять немцев устремились в сторону штурмовика. Подбитый летчик перекинулся из кабины на плоскость, соскочил на землю и побежал. В спешке он не снял парашют, бежал тяжело, падая на руки, поднимаясь и вновь падая.
— Ранен, хана… — выдавил Янкин.
— Не каркай, — оборвал его Наумов и повернулся к Евгению.
Евгений чувствовал взгляд сержанта, понимал, чего тот хочет, и сам был такого же мнения: нужно выручать.
Немцы не слишком торопились: летчику некуда деться в открытом поле, до леса почти километр, и летчик ранен. Они и не стреляли.
Евгений быстро прикинул: если податься по заросшей саженным бурьяном меже, дальше перебежками до валунов — можно отсечь немцев огнем, а тем часом двое метнутся через ложок, подхватят летчика и — назад, к опушке… Он коротко отдал приказ.
Саперы цепочкой тронулись вдоль межи. Их никто не видел и не мог видеть, все были отвлечены штурмовкой, боем и севшим самолетом.
Летчик волочил ногу. Наконец он присел и сбросил парашют. Он, безусловно, заметил погоню, потому что вынул пистолет. С пистолетом в руке он несколько шагов пропрыгал на одной ноге и опять заковылял на двух: бежать он уже не мог. Немцы что-то горланили, но он не оборачивался. Расстояние между ним и погоней сокращалось. Но Евгений решил не тревожить немцев до времени, дать им оторваться от аэродрома.
Поначалу летчик уходил наискось от саперов, он не мог их видеть и сгоряча порол куда попало — лишь бы подальше от аэродрома, но потом сориентировался и повернул к ближней опушке.
Саперы уже не следили за воздухом, не видели, как «мессершмитт» прочертил над лесом дымную дугу и упал. Все их внимание сосредоточилось на летчике. Тот мучительно переставлял ноги, ему с трудом давался каждый шаг.
Евгений крался впереди, и чем ближе был к летчику, тем болезненней воспринимал каждый его шаг; казалось, он уже различал кровяное пятно на комбинезоне раненого, даже видел на его лице страдальческие морщины.
Летчик который раз ложился и метил из пистолета, но не стрелял: расстояние до преследователей было еще велико. Отдохнув с минуту, он поднимался и ковылял дальше. Погоня топала с ленцой, троица немцев из аэродромной команды не сомневалась, что русский у них в руках, и не спешила под пули. Аэродромщики не видели саперов, шли в полный рост, открыто и свободно. Евгений, пригибаясь, добрался со своими до конца межи, но перебегать к валунам не стал, положил саперов: преследователи сами накатывались на засаду.
Но тут произошло непредвиденное: обессиленный и, казалось, ничего уже не различающий летчик заметил кого-то из саперов и затем обнаружил всю группу. Он принял их за немцев, метнулся в сторону. Саперам ничего не оставалось, как отвлечь немцев на себя… Евгений вскинулся, увидел, что Янкин с напарником побежали к летчику. Летчик, став на колено, садил встречь Янкину из пистолета, а бредущие по отлогому косогору немцы, не понимая происходящего, застопорили.
В небе по-прежнему не затухал бой, Евгений задрал голову: его встряхнул шум идущего на бреющем штурмовика. Свой брат штурмовик поливал саперов из пулемета; кто-то из саперов вскинулся и повалился, остальные махали летчику руками, но тот, наверное, не мог различить, что к чему. Обстреляв саперов, он пошел на снижение, коснулся колесами грунта. Из катящегося самолета выскочил пилот, подбежал к своему раненому, поднял и завалил в кабину. Через минуту штурмовик улетел.
Схватка с аэродромниками вышла накоротке, немцы отпрянули. Саперы тоже подобрали своего раненого и подались в лес.
— Браток угостил… — буркнул Янкин. На носилках лежал Михась Пинчук, щупленький и светловолосый белорус, который не терял бодрости и с мальчишеской беспечностью подмигивал идущему в ногах у него Янкину. Михась скрывал испуг, боялся показаться слишком молодым и слабосильным среди бывалых воинов. Лицо Михася было спокойно, хотя все знали — пуля угодила в живот, кровь безостановочно сочилась сквозь бинты. К носилкам зашел сбоку Наумов, осуждающе зыркнул на Янкина, хотел что-то сказать, но Михась перехватил взгляд сержанта:
— Ни в дудочку, ни в сопелочку, а так… Помру ведь я, хлопцы…
Наумов старался не встречаться глазами с Михасем, крутил головой в одну и другую стороны, как бы проверяя строй, но сержанта выдавала рука, шарила по краю носилок, что-то озабоченно поправляла и подлаживала.
— Нынче музыка такая… — Наумов махнул рукой, опять прикоснулся к носилкам. Сам того не замечая, стал их покачивать, как люльку, так что Янкин удивленно посмотрел на него и сказал:
— Возьми вот.
Передав держаки сержанту, Янкин выдвинулся на свое место, впереди него шагал один лишь Евгений.
— Товарищ капитан, — обратился Янкин, — выйдем на железку… а как же?..
— Что — как же? — спросил Евгений, понимая, что речь шла о раненом, и в душе досадуя на задержку возле аэродрома. Времени и так оставалось в обрез, на полустанок нужно было — кровь из носу — попасть к исходу дня и выполнить ночью задание. Таков приказ, и Евгений понимал: срок жестко увязан с продвижением дивизии. Не впервой возвращался он мысленно к вездеходу, который ускорил бы перемещение группы, но тут же и отмахивался от докучливой думки: по заболоченным чащобам только пешедралом продерешься, да и то не всюду: сколько приходилось петлять, упираясь в топи, крутые овраги и медвежьи углы… На карте здорово получалось, а вот на местности… Только здесь и узнаешь, чего стоят эти фланговые рейды, особенно для небольшой группы, которая мается на своих двоих… Евгений уже не доставал сотку, помнил пробитый маршрут, только изредка поглядывал на замшелые стволы деревьев да сверялся с компасом.
Саперы пересекли старую вырубку и опять попали в девственный лес. Какое-то время они хлюпали по мокрой и ржавой низине, потом стало суше. На углу лесной делянки торчал стесанный на четыре канта столб с номерами квадратов. Евгений повел глазами по белым стволам, и деревья будто кинулись врассыпную. «Что это я, в лесу не бывал?» — подумал он, смущенно кашлянув, хотя никакого кашля, да и вообще простуды за время войны не знал. Мысль вернула его к прежней заботе: придется оставить Михася в поселке, близ полустанка. Евгений обернулся, кивком головы подозвал Янкина.
— Хозяйку посговорчивей найди.
Янкин кивнул.
Дальше тащиться с раненым они не могли. Кто знает, может, и выживет хлопец, а, не выживет, так хоть помрет на руках у женщин, похоронят по-человечески…
Евгений подумал об извечной женской доле — врачевать солдат — и вдруг вспомнил майора Зубова. По сути дела, именно Зубов и привлек Евгения к этой опасной работе в ближнем тылу врага. Евгению живо вспомнился разговор с ним накануне наступления, последние его советы, и что-то о женском лагере пленных.
Лесной поселок открылся внезапно, с просеки. Когда саперы приблизились к нему, уже вечерело. Наумов с напарником осторожно опустили носилки с забывшимся Михасем. Янкин подался в поселок, но не отошел и десяти шагов, как Наумов окликнул его:
— Эй, друг!
— Забыл, как звать? — недовольно обернулся Янкин. Но по тому, как склонился Наумов над носилками, понял, что нужно вернуться, и, отмеряя шаги в обратном порядке, привычно ворчал: — Чё? Ну чё?