– Как вам хлебцы? Как рублик подаренный?
Узнал про то батюшка, накинулся на сына:
– За что обидел калик? За что смеялся над перехожими?
Алешка ответил:
– Уж больно они стонали, мне спать не давали! Да и то – отчего по моим воротам стучали клюками? Отчего на мой двор заходили убогие? Может, еще и в мою избу впустить оборванных? Уложить на полати? И то, батюшка, не много ли мошенников шляется, не многие ли убогими выставляются?
Вскричал тогда батюшка:
– В кого ты такой бессердешный, насмешливый? Благонравие должно быть в тебе! Иначе пойдешь кривой дорожкой, обрывистой тропкой… Разве благонравный отгоняет странников, смеется над убогими? Разве шастает с утра до вечера, огорчает родителей? Благонравие в тебя войти должно!
– Ах! – закричал тут сынок, хватаясь за горло.
Всполошилась матушка:
– Что с тобою, дитятко? Не поперхнулся ли? Не задавился?
– Нет! Не иначе в меня благонравие входит! Не проглотить сразу, вот я и поперхнулся! Вот теперь, чую, проскользнуло. Сидит теперь внутри меня благонравие…
И поднял ногу.
Вознегодовал отец. Объяснил ему непутевый сын:
– Благонравие-то в меня вошло, а дурости не осталось местечка. Вот она и выходит с треском!
Сокрушаясь, добавил:
– Видно, сильно дурость моя благонравию не понравилась!
Только его и видели.
Пришла масленница. Плут сказал:
– Хочу в город с папашею! Охнула матушка:
– Куда тебе, малой тростиночке, в город? Затопчут тебя на ярмарке. Украдут цыгане! Потеряешься – не отыщем.
Отец же решил:
– Хватит ему бездельничать! Пусть попривыкнет к работе. Не век сидеть ему возле твоего подола.
И запрягал лошаденку. Приехали в город, на площадь – всюду гуляла ярмарка. Отец наказал малому:
– Пока я товар раскладываю, никуда не отлучайся. Иль не слыхал, цыгане хватают малых? Иль не слыхал, как топчут детей в базарной толчее? Я же за послушание куплю тебе калач!
Не послушал сынок. Крутились неподалеку медведь с мужичком. Очертив круг по снегу, говаривал мужичок старому мишке:
– Ну-ка, Емельяныч, покажи нам, как солдатушки маршируют!
Косолапил мишка с палкой на косматом плече.
– А как девки в зеркало смотрятся? Принимался медведь показывать девок, язык высовывая, жеманясь и прихорашиваясь.
Алешка пробрался под ногами глазеющих, прихватив с торговых рядов жгучего перца. Когда мишка на публику попятился задом, сыпанул ему незаметно под хвост. Поднялся Емельяныч на задние лапы, заревел и кинулся в толпу – сделалась великая толчея, все бросились на ряды, топча товары, смахивая лавки, – мчался медведь, опрокидывая барышень и городовых, – вмиг разбежалось гулянье.
Долго бродил безутешный отец, спрашивая приставов да околоточных – не видел ли кто мальчишку, шустрого и вихрастого. Перекрестясь, влезал в балаганы – не там ли он глазеет на представления. Надеялся и на каруселях сыскать сорванца. И горевал – как без сынка вернется домой, что скажет своей жене.
В то же самое время на другой площади зазывал, кривляясь, беспутный Алешка народ в палатку:
– Не пожалейте, господа, копеечку! Прокачу вас вокруг всего белого света!
Рядом стоял и хозяин палатки, старый цыган. Находились ротозеи – маленький плут хватал за руку любопытного, заводил в палатку, где было пусто, лишь на столе горела свечка. И обводил вокруг того стола. Посетитель оказывался на улице озадаченным. Алешка же вновь верещал, приманивая бездельников, звенели копеечки за пазухой у малого, цыган, между тем, потирал руки, время от времени принимался мальчишка напевать да приплясывать:
Зрители толпились и, дивясь на его возраст, смеялись частушкам. Так, вместе с новоявленным товарищем-цыганом дурачил он народ!
А когда уже выплакала все глаза матушка, и отец готов был пойти в церковь на помин души малого – плут появился. И щеголял в сапожках, в поддевочке, в кулаке зажимал золотой, а в карманах звенели пятаки, свисала цепочка от серебряных часов. Где пропадал, матушке с отцом про то не сказывал. Кинулась к сынку обрадованная матушка, не дала своему мужу вымолвить и слова. Лучшее тащила на стол, приготавливая ненаглядному.
А нарадовавшись, сказала:
– Пусть грех то великий, такое желать своему сыночку, но нет моих сил более терпеть, ждать, где он, что с ним, с дитяткой! Ах, лучше был бы мой сыночек слабеньким да болезненным – всегда бы находился рядом! Я бы его укутала, кормила, поила, прижала к груди своей. Я бы его убаюкивала, пела бы ему песенки – никуда бы от себя не отпустила!
Но не удержать ей было пройдоху – стучал уже Теля-дурачок в окна, призывал Алешку бежать на болота, в подлески, к ивам, к орешнику.
И убежал Алешка к болотцам – за новой свирелькой.
Сынок же блудницы жил больше в трактире, чем в избе.
Был он с рождения слабенький да молчаливый – никто не слыхал его голоса. Те, кто смотрел на младенчика, говаривали с убеждением:
– И года не пройдет, похоронит потаскушка своего сына!
И добавляли:
– То еще будет ему избавлением! Мать часто забывала сынка на трактирных столах. Лежал он посреди бутылей, в табачном дыму. Она и не спохватывалась! Когда приносили ей забытого младенца, так радовалась его появлению:
– Чтоб сдох ты, окаянный! Быстрее бы от тебя избавилась!
Один потаскушкин кавалер, взревновав ее, закричал:
– А любишь ли ты меня так, что выбросишь за порог своего выродка?!
Мать и выбросила сынка в сугроб. Проходили мимо люди, подобрали замерзшего – обратно внесли в избу. Думали, что точно он помрет. Пришла сводница-старуха, крестная мать, и одно прошамкала:
– Вот-вот кончится. Нет силы в нем даже на писк.
А малой не помер! Уже к лету он ходил, держась за стены – и не было ничего на нем, кроме драной рубахи. Когда же мать бросала его и уходила гулять, сосал плесневелые сухари, которые кидала она сыну, словно собаке. Ловил в избе тараканов и кормился ими.
Сердобольные соседи собрали ребетенку денег на одежку – но схватила те деньги мать и пропила.
Тогда одежонку старую собрали – но схватила ту одежонку и пропила.
Тем же, кто ее укорял, отвечала:
– Жду не дождусь, когда возьмут его черти!
Стал сын постарше, но все молчал, и думали – родился он немым. Ему уже тогда наливать пытались, ради потехи, праздные гуляки. Мать же, бывшая рядом, поддакивала:
– Пей, пей, может, раньше подохнешь от веселой водочки.
Сунули ему как-то стакан водки, он сбросил тот стакан на пол.
Таскала его тогда мать за волосья:
– Не смей стаканы полные скидывать! Крестная молвила:
– Хорошо ему просить милостню. Такому будут подавать.
И взялась мать учить его просить милостню. Наставляла:
– Выпрастывай руку за подаянием, плачь, скули голоском тоненьким, чтоб разжалобился всякий проезжий купец!
И выгоняла на дорогу перед трактиром. Он же от дороги отворачивался – и был нещадно таскан за волосья.
Сидел заморыш часто возле окна один-одинешенек. Все деревенские дети играли, он не шел к ним, не забавлялся в палочку, как многие, не прыгал по дороге, не лазил по яблоням.
Матери наказывали своим деткам:
– Пожалейте убогого. Подите, поднесите ему пряничков да орешков.
Дети приносили гостинцы и клали на подоконник. И зазывали играть:
– Пойдем, в рюхи поиграем, побегаем друг за дружкой.
Никуда он не ходил, не бегал.
Один нищий вечером зашел в избу. Ничего ему не сказал мальчишка. Тогда нищий стал искать хлеба, отыскал краюху и съел – молчал потаскушкин сын. Нищий полез на печь спать.