И приплясывал, когда показалось родное село.
Решил и молодой монах:
– Не отыскал я Святой Руси! Вернусь к наставнику – старцу.
Поспешил он к монастырю. Шли мимо него полки на войну. Кричали монаху солдаты:
– Отправляйся с нами! Не останешься ты без дела! Устанет рука твоя махать кадилом.
Он крестил солдат:
– Буду заступником вашим в келье. Солдаты зазывали:
– Никак не справиться нам с отходной молитвой! Недосуг будет самих себя отпевать.
Монах обещал:
– Помолюсь за вас в затворе. Его спросили:
– А как же Отечество? И ответил он:
– Отечество наше – Град небесный! Здесь мы твари пред Ним дрожащие, путники временные.
Смеялись тогда бравые солдатики:
– Завидуй нам, гривастый! Будем вперед тебя на небесах!
Царский сын смотрел из дворцовых окон на то, как маршируют полки. Сам государь готовился уйти на войну. Царевич же воскликнул:
– Ничего более не надо мне, кроме того, чтобы быть сейчас в солдатских рядах! Ради Отечества желал бы я уйти вместе с солдатами навстречу самой смерти. О, все отдал бы за это!..
Слезы показались на его лице, и обратился он к отцу с горячей мольбой:
– Лишь слово молви – и отправлюсь за тобою. Обливается кровью мое сердце, невыносимо мне быть здесь, когда сам ты устремишься на врагов! Радостно мне будет покинуть дворец. Нет сил моих метаться в клетке – ненавистны залы, кушанья и зимние сады…
Отказал ему государь, а слугам наказывал:
– Не спускайте глаз с наследника! Кричал несчастный вслед государю:
– Лучше смерть на поле боя от германской шрапнели. Лучше мучения в лазаретах и холод, и голод, лучше сапоги и шинель. Горе мне, горе!
Так он восклицал и бился, и рыдал, как безумный, слыша полковые оркестры.
Вернулся плут в свое село, но встречали его тишина в родном дворе да закрытые ставни, заколоченная дверь.
Селяне Алешку приветствовали:
– Эка, вспомнил о родителях! На войну забрали твоего батюшку, а мать твоя умерла от горя и печали по пропавшему сыну.
Остался в пустой избе пройдоха – некому было его теперь накормить, напоить, к себе прижать, приголубить. Единственный, кто обнимал, целовал вернувшегося, был дурачок. Скакал Теля от счастья, что вновь встретил друга.
Плут, погоревав, рассудил:
– Много теперь по селу нецелованных девок. Много будет и вдовиц, истосковавшихся по ласке. Есть кому кормить, поить меня.
И завалился на печь. Взялись к нему бегать девки, все прибавлялось по селу вдовиц. Всякий раз, заслышав бабский вой, со своей лежанки говаривал он Теле:
– Видно, прибавится у меня работы! Ну, да ладно. Я до такой страды охочий. Отчего же не быть утешителем? Почище любого попа утешитель я для вдов!
Слух прошел – забирают и его на войну. В селе тому старухи со стариками обрадовались:
– Не век коту масленица. Не все Алешке-вору расхаживать гоголем. Хватит жеребцу покрывать кобылиц! Как сыны да внуки наши, пусть потянет солдатчину.
А вдовы и девки, в один голос завыв, решили меж собой:
– Не можем и допустить такого, чтоб отняли от нас дролю! Соберем все, что за иконами припрятано, откупимся. Когда еще возвратятся с войны мужики, да и вернутся ли? Проживем мы без многого, без одного лишь нам не прожить.
Явился к плуту урядник, топал, показывал плетку:
– Как, такой-сякой, сукин сын, еще остался ты не забранным? Собирайся – построчена уже на тебя солдатская шинель.
Алешка урядника попотчевал водкой, поставил ему закусочки:
– Не ругайтесь, господин урядник. Запретил мне на войну ходить старый наш знакомый, Засуй Засуевич!
– Кто такой? Почему не знаю?
– Я напомню с радостью. Частенько остаются пусты мои карманы – отправляюсь я тогда совсем недалече отсюда, в село Богатово, что по сотенной дороженьке. Есть там наш общий родственничек, Засуй Засуевич. Не поверите – стоит к нему в избу заглянуть, тотчас к столу меня усаживает, вот как я вас, господин урядник. И пока сижу, попиваю бутылочку, наполняются мои карманы золотыми рубликами. И то – чистая правда! А ежели сомневаетесь, что угождают мне подобным образом, потрудитесь заглянуть в карманы свои, в свою фуражечку. Он и вам кланялся!
Проводил плут урядника и гулял с молодками пуще прежнего.
Урядник же, явившись к начальнику, начал дело:
– Был я у того парня оставшегося и вот что узнал – от службы отставлен он самим Засуем Засуевичем!
– Как?
– А вот так! Захаживает он по рублевому шляху в село Середнево, к тамошнему мужику, и как только к столу присядет, тотчас появляются пятаки да ассигнации – их забирает, домой отбывает. Тот Засуй Засуевич и вам ведь родней приходится.
– Что ты, подлец, такое городишь?
– Ан нет, ваше благородие, чистая правда. Привет вам от родственничка. Кланяется, спрашивает – не забыли ли его? На него не обиделись? Вот вам и от него подарочек! Начальник тотчас вспомнил:
– Ай да Засуй Засуевич! Неужто жив еще?
На что урядник подхватил:
– Вечно будет жить Засуй Засуевич!
– Многие ему лета! Почаще бы парень тот к родне моей захаживал!
Урядник ответил:
– Не чаще, чем раз в полгода – уж больно далека сторонка! Обещался, однако, исправно передавать от него привет-подарочек!
Плут похвастался неразумному Теле:
– Никому меня из-за печи не вытянуть.
Явился и монах в свой монастырь. Твердил сам себе, когда показались монастырские стены:
– Не старец ли выйдет встречать меня, блудного сына?
Но никто не вышел встречать его к воротам. И узнал вернувшийся – скончался наставник.
Монахи, по приходе его, взялись шептаться:
– Никого так не привечал старец, ни о ком так не отзывался, как о молодом монахе! Твердил всем – будто бы только он праведный! О нем лишь вспоминал до самой своей кончины. За какие такие заслуги?
Копили они на пришедшего злобу и пришли к отцу-настоятелю:
– Кто такой бывший послушник, чтобы к нему была Благодать? Не посланник самого Рогатого? Как появился он – исчезла прежняя мирная наша жизнь!
Настоятель воскликнул:
– Опомнитесь! Разве сказал вам брат ваш хоть одно худое слово? Разве сделал вам что-либо? Отчего на него говорите со злобой? Велик был старец и знал, кого себе оставить преемником! То бродит ваша зависть. То гордыня ваша не находит себе успокоения!
Возроптали монахи:
– Разве может юнец неоперившийся, без году неделя, быть уже праведным? Кто он такой, не хлебнувший еще лиха, не совершивший монашьего подвига?
Сказал игумен, с печалью поглядев на братию:
– Знаю, отчего ваша тревога! Тягостно жить рядом с истинной кротостью. Невыносимо пребывать рядом со светом – горячо, вот и обожглись вы. Старцев избранник – истинный агнец Божий. Не согрешил ничем в жизни своей и ничем не ответил на вашу хулу.
В ответ возопили:
– Вот как раз оттого, что всегда он безропотен, ничем не выдал себя и ничем не согрешил, утверждаем – не человек он, а посланник самого Рогатого, ибо не может человек не грешить. Смутил старца и явился смущать нас!
Возгорелся настоятель гневом:
– Закройте уста! Разойдитесь! Не там, где ищете, вам дьявола искать надобно. Загляните в сердца свои. Черным-черно сделалось от вашей злобы. Молитесь, согрешившие, кайтесь, пока не проявилась между вами во всей полноте мерзкая рожа нечистого! А посему, уйдите с глаз моих – невыносимо мне видеть торжество Сатаны!
И прогнал жалобщиков. А молодой монах в келье готовился стать затворником.
Здесь и грянула Революция.