— Нашел все-таки! — радостно восклицает Евгений Викторович, показывая мне какой-то комок.
Руки скульптора тоскуют по настоящей работе. Однажды в развалинах он нашел комок мастики или замазки и с тех пор без конца мнет его в руках, поочередно превращая в крошечные скульптурные портреты наших, как он выражается, «редакционных шакалов».
Когда машины готовились к отъезду, Евгений Викторович обнаружил исчезновение своего сокровища и не успокоился до тех пор, пока вновь не обрел его. Живая физиономия скульптора выражает неподдельную радость. Как мне дорог Вучетич в эту самую минуту, с такой полнотой выражающую всю его натуру, всю истинную душу художника!
23 мая. В пути уже более десяти часов, а отъехали едва три-четыре километра. Страшная дорога.
24 мая. Стоим в лесу между Финевым Лугом и Клепцами. Добрались сюда с огромным трудом. Спасибо артиллеристам Матвея Борисовича Фридланда. Комиссар одного из артдивизионов дал нам могучий тягач, который вытащил наши погрязшие в непролазной грязи машины. Шофер Николай Кочетков, до этого бесполезно возившийся со своей трехтонкой часа четыре подряд, восхищенно бормочет, следя за работой трактора:
— Наш, челябинец!
Кончился бензин. Его нам должно было хватить до Керести, но проклятые дороги сожрали весь запас за пол-пути. Сейчас наша дорога проходит в 4 километрах от вражеских позиций. С утра до ночи гитлеровцы обстреливают ее из минометов, авиация непрерывно бомбит. Ночью из Пятилип пробираются к ней вражеские автоматчики и обстреливают машины.
Наши войска научились жестко обороняться малыми силами. На днях почти на всех участках фронта армии гитлеровцы предприняли ожесточенные атаки, которые всюду были отбиты с тяжелыми для них потерями. А ведь наши части сильно обескровлены. Некомплект во многих из них достигает 60–70 процентов. Танковые батальоны без танков. Артиллерия без снарядов. На одном из участков враг атаковал девятью танками. Наши бойцы подбили из противотанковых ружей три танка, остальные повернули назад. Захвачены пленные, в том числе офицеры, захвачено полковое знамя…
Сержант 1650-го лыжного батальона 267-й дивизии Буштов уничтожил из пулемета несколько десятков гитлеровцев. У него кончились патроны. Тринадцать вражеских солдат, заметив, что пулемет замолк, полезли к русскому воину, пытаясь захватить его живым. Буштов не стал дожидаться и выскочил им навстречу. Должно быть, страшен в эту минуту был боец — немцы бросились прочь. Несколько человек Буштов уничтожил прикладом, двоих взял в плен.
Мне довелось быть свидетелем разговора нашего прославленного командира И. М. Антюфеева с артиллеристами, которые помогли ему отбить довольно сильную вражескую атаку.
— После ваших залпов, — говорил Антюфеев, — гитлеровцы побежали из деревни. Их было больше тысячи, нас — сто тридцать штыков. Наши воины бросились вдогонку с криками «ура!». Я боялся, как бы завоеватели не оглянулись назад. Стоило им увидеть, что нас не наберется и полутора сотен…
И, немного задумавшись, добавил:
— Мне бы много не надо. Полторы тысячи штыков, и враг бежал бы от нас без остановки.
27 мая. Ночами продвигаемся по направлению к Мясному Бору, поминутно задерживаясь в пробках на дороге. Днем все замирает, машины прячутся в лес, маскируются возле дороги. Длительные остановки способствуют выпуску газеты без перебоев. Наши корреспонденты проводят основное время в войсках, появляясь в редакции лишь затем, чтобы сдать или продиктовать на машинку материал в газету. Даже возвращение в редакцию превращается нередко в проблему: она почти никогда не оказывается в обусловленном заранее месте и ее приходится разыскивать.
Стоим возле Финева Луга. До войны это был большой рабочий поселок. Теперь — развалины. На станции — остовы обгоревших вагонов. Полотно железной дороги давно уже разрушено, но станцию продолжают бомбить. А вот по соседству ловко прячется среди деревьев узкоколейка, которая действует вовсю: готовится к отправке состав платформ, груженных зенитками и полевыми орудиями. Невдалеке пыхтит, хлопотливо посвистывая, крохотный, замаскированный цветущей черемухой паровозик. Он терпеливо ожидает окончания погрузки и конца бомбежки.
30 мая. Мясной Бор снова перекрыт. В Огорелях, которые мы миновали несколько дней назад, уже побывали оккупанты. Они торопятся занимать территорию, которую мы оставляем, ставят под угрозу тылы основной группировки армии, нацеленной на Мясной Бор.
На нашу сторону перешли три лазутчика. Все они русские военнопленные. В Риге окончили разведшколу. Отправившись на задание, они добровольно сдались в плен. Сообщили, что им поручено во что бы то ни стало выяснить, является ли отход ударной армии вынужденным или это лишь очередная перегруппировка войск.
Утром приезжал знакомый офицер из антюфеевской дивизии.
— Жмут! — ответил он на вопрос, как у них дела.
Дивизия Антюфеева по-прежнему творит чудеса. Но и она не все может. Между Вдицком и Финевым Лугом гитлеровцам удалось прорвать нашу оборону.
3 июня. Наш островок все меньше. Накануне вечером редакции определен участок обороны. Мы с Николаем Дмитриевичем изучали его: по фронту около 200 метров.
Люди, свободные от выпуска очередного номера газеты, находятся на своих боевых постах.
Дважды налетали бомбардировщики. Потери: четверо убиты, шестеро тяжело ранены, двое сравнительно легко. Почти все пострадавшие — наши ближайшие соседи, отдел политпросветработы. Бомбы вывели из строя обе их машины. Убит воентехник Цыганков — наш постоянный внештатный корреспондент. За минуту до смерти он разговаривал с нашей машинисткой Валей Старченко. Когда послышался вой приближавшихся стервятников, Цыганков шутливо спросил ее:
— У нас будете умирать или к себе пойдете?
Спустя час мы хоронили товарища, устлав могилу ветками цветущей черемухи. Изувеченное тело погибшего с головой закутано в плащ-палатку. Бросаем в могилу комки влажной земли. Под их ударами упруго вздрагивает коченеющая нога.
6 июня. Поступил срочный приказ немедленно сменить место расположения. Снимается весь второй эшелон. Пришлось прекратить печатание очередного номера.
Во всем чувствуется какая-то лихорадочная поспешность. К вечеру выясняются причины переполоха. Оказывается, 5 июня ночью было предпринято наступление двух наших армий — 2-й ударной и 59-й — навстречу друг другу. Губительный огонь противника не позволил расширить прорыв.
7 нюня. Медленно продвигаемся вперед, преодолевая за ночь не более 500–800 метров. Из-за отсутствия бензина газету будем печатать вручную. Николай Кочетков вот уже полдня ходит возле своей трехтонки, прикидывая, как бы получше приспособить деревянную ручку к заднему приподнятому над землей колесу автомашины, от которого внутрь кузова уже протянут ремень к маховику печатной машины. Кочетков сделает. Объявлена запись добровольцев крутить колесо. Редактор просит записать его первым.
По дороге к Мясному Бору миновали могилу Всеволода Багрицкого. Этого места я не узнал — так все изменилось с зимней поры. На дереве еще сохранилась фанерка: «Я вечности не приемлю…». Холмика уже нет. Могила обвалилась и наполовину заполнена черной водой. В воде плавает хвойный, тоже почерневший венок. Мы подошли с Борисом Павловичем, обнажили головы. К нам приблизился Муса Джалиль.
— Когда-то его отец помог мне поверить в себя.
И Муса тихо прочел стихи, прозвучавшие неожиданным диссонансом в эту невеселую минуту:
Ну как мне не радоваться и не петь,
Как можно грустить, когда день — как звон,
Как песня, как музыка и как мед!
— Это мои давнишние стихи, — говорит Джалиль, заметив наше недоумение. — Их перевел на русский Эдуард Багрицкий. В двадцать девятом году…
Война обрушивала свои страшные удары даже в прошлое. Перед этой могилой я словно бы видел тяжелую фигуру Багрицкого-старшего, который в том же 1929 году обращался к своему сыну-пионеру:
Веди меня, сын,—
Я пойду за тобою.
Могила, так грубо и нелепо разрывавшая связь времен, эстафету поколений…
А сзади раздавались нетерпеливые гудки автомобилей.
— Эй, почему остановились?
— Скорее проезжайте! — подскочил к нам незнакомый шофер.