На сохранившейся у меня карте тех лет крестиком отмечена могила Багрицкого. Гроб мы соорудили из случайно уцелевших ворот крестьянского сарая. Никаких других материалов в выжженных гитлеровцами окрестных деревнях нам найти не удалось. Скорбная группа «отважников» собралась в тот день у могилы. Легкий снег падал на землю, оседал на ветвях елей, ложился на лицо поэта и не таял. Это последний чистый дар земли, который Всеволод уносил с собой в могилу. Коротко прозвучал в морозном воздухе нестройный залп наших выстрелов.
Я вечности не приемлю.
Зачем вы меня погребли?
Мне так не хотелось в землю
С любимой моей земли.
Эти немного перефразированные стихи Марины Цветаевой, которые любил повторять Всеволод Багрицкий, вырезал на куске фанеры Евгений Викторович Вучетич.
25 марта. Чудеса храбрости и героизма показала 327-я дивизия И. М. Антюфеева. Она почти всегда выдвигалась на самые решающие участки. На днях гитлеровское радио сообщило об уничтожении этой и некоторых других советских дивизий. Наши сотрудники А. Кузьмичев и В. Черных отправились в «уничтоженную» дивизию, чтобы подготовить материал в газету о том, как реагируют советские бойцы на сообщение берлинского радио.
Бойцам-антюфеевцам действительно есть о чем рассказать. Это они прорвали в январе волховские укрепления, штурмом овладели опорными узлами немецкой обороны — Костылевом, Бором, Коломном, открыли путь для стремительного кавалерийского рейда конников Гусева по тылам противника. Солдаты боготворят своего командира. Антюфеев — чкаловец. Ему 45 лет. Был пастухом, окончил, как говорит сам, ЦПШ. «Думаете, центральную политшколу? — хитро улыбается он. — Нет, церковноприходскую…» Человек редкостного мужества и отваги. По словам солдат, не было случая, чтобы он поклонился вражескому снаряду. На поле боя ходит словно в парке. Живет в жиденьком срубе, постоянно сотрясающемся от бомбежек.
В боях за Красную Горку гитлеровцам удалось отрезать один из полков 327-й дивизии (1100-й). Однако через пять дней ожесточенных боев полк вышел из окружения, сохранив оружие и боеспособность.
В редакцию поступили письма-отклики от красноармейцев из дивизии Антюфеева. Одно из них мне хочется воспроизвести. На обрывке какого-то канцелярского бланка красноармеец Владимир Мальцев написал: «Посылаю вам стихотворение антюфеевцев; быть может, подойдет для вашей газеты». А потом еще приписочка: «На эту же тему пишу поэму, будет готова через две недели!»
Стихотворение (песня, как ее назвал автор), конечно же, не выдерживает строгих литературных критериев. Но как замечательны простые, бесхитростные слова солдата, идущие от самого сердца:
Споемте, товарищи, песню свою
Про наши дела боевые,
Как мы, антюфеевцы, били врага,
Давали сраженья лихие.
Как зимней порою, в безлунную ночь,
Зло вьюга трепала сугробы,
Как жег нас трескучий январский мороз,
Как рыли в снегу мы окопы.
Далее в том же духе дается точное описание наиболее памятных сражений дивизии с обозначением места, обстоятельств, времени событий и даже состояния погоды. И после каждого куплета — энергичный, задорный, озорной припев:
Антюфеевцы-бойцы — дюже добре молодцы!
Били-били, колотили и в атаку все ходили,
Били пулей и клинком, воротили и штыком.
Эх, как дюже молодцы антюфеевцы-бойцы!
Черт-те что! Прелесть-то какая! Всегда меня поражает одно обстоятельство: в каком бы кромешном аду мы ни находились, в редакцию не переставали поступать красноармейские письма. И что еще удивительнее: многие из них писались стихами. За стихи на фронте очень часто брались даже те, кто вообще в своей жизни редко держал карандаш в руках. И вот, пожалуйста: «Через две недели будет готова поэма…»
В политотделе меня познакомили с письмом ефрейтора Рудольфа Бока (датировано 24.3.42). Он не успел его отправить домой: «Дорогие родители, братья и сестры! Сегодня уже восьмой день, как мы в бою, и до сих пор обошлось все по-хорошему… Русские со всех сторон постоянно ведут артиллерийский, пулеметный и минометный огонь. Офицеры нам говорят, что здесь заперто до 40 тыс. русских и что они все время пытаются опять прорваться. Но что-то этому плохо веришь. Здесь, кажется, скорее создалась обратная картина…»
27 марта. Сырая, пасмурная погода. Южный ветер несет к нам весну. Она все больше становится владычицей ленинградских лесов и болот. Оседает снег, проваливается дорога. Сегодня я видел стайку белоснежных и, по всей вероятности, уже не нужных теперь аэросаней, грубо сброшенных с дороги.
Появились, как доложил наборщик Лычагин, первые «подснежники»: из-под осевшего снега высунулась окоченевшая, сжатая в кулак рука. Чья она? Наш или чужой остался здесь навеки? Рукав лохмотьями свисает вниз.
В стороне от дороги бойцы свежуют труп лошади, убитой осколком. С продовольствием плохо. Подвоза нет. Авиация (стоит отвратительная погода) не в состоянии обеспечить армию нужным количеством боеприпасов и продовольствия. Вместо хлеба стали выдавать сухарные крошки. Меряют их как сыпучие тела — кружкой. Воздухом доставляется даже фураж для конницы.
30 марта. Радостная весть: дорога на Мясной Бор вновь пробита. Выясняются подробности недавнего боя. В районе Мясного Бора, как оказывается, действовали значительные силы. Немцы были уверены, что перешеек прочно закрыт, и поспешили сообщить по радио об окружении 2-й ударной армии и «планомерном» ее уничтожении. Попытки 52-й и 59-й армий, обеспечивавших прорыв, продолжительное время ни к чему не приводили. Затем объединенными усилиями армий, действовавших с востока и запада, задача была решена. Этому в значительной степени способствовал смелый рейд наших тяжелых танков, которые в связи с весенней распутицей переводились с нашего участка фронта на другой.
Появление группы тяжелых танков из тыла, откуда гитлеровцы их не ожидали, ошеломило их. Танки шли прямо по орудиям, блиндажам, дзотам, смешивая все. Поддержка артиллерии довершила разгром.
Интересны рассказы очевидцев, прибывших к нам на другой же день после прорыва. Вот что говорил комиссар 380-го автобата старший политрук Леонтий Корнеевич Гуйван (м. б. Чуйван? Запись в дневнике неразборчива):
«28 марта перед отправкой в путь командир тыла генерал Анисимов, лично руководивший отправкой первого эшелона машин, собрал всех шоферов и сказал: „Армии, которая действует за этим перешейком, нужны боеприпасы, медикаменты, продовольствие. Их везете вы. 200 машин должны ценой любых усилий проложить себе путь. Прибудет туда 80 машин — отлично, 60 — хорошо, 50 — посредственно. Ехать надо во что бы то ни стало. Пусть хоть одна машина пройдет, она там необходима, ее ждут“.
Генерал находился на КП, беспрерывно обстреливавшемся вражескими минометами. Он сам руководил отправкой машин, которые пятерками отправлялись в опасный путь. Первой пятеркой руководил младший воентехник Волжанин, я поехал с ним. Едва мы выехали из лесу на дорогу, как с двух сторон начался пулеметный и минометный обстрел. Первая, вторая и третья машины сразу вышли из строя. Пришлось поворотить обратно, прицепив на буксир подбитые машины. Через два часа попытка была повторена. Тот же результат. Третья пятерка отправилась, когда уже стемнело. Не включая фар, с приглушенными моторами машины шли по дороге, изуродованной взрывами снарядов и авиабомб. Полосы трассирующих пуль хлестали по дороге справа и слева. Шоферы не вылезали из кабин. Если машина застревала в воронке, из придорожных канав выскакивали прятавшиеся от огня бойцы рабочего батальона и буквально на руках перетаскивали машину на ровное место. Застопорил мотор у водителя Мошкина. И так велико было его стремление вперед, что он выскочил из кабины и, не выключая скорости, стал крутить заводную рукоятку. Много ли так можно было проехать? Ну, полтора-два метра. Но все-таки это было движение вперед…»
Гуйван рассказывал, что он, уже бывалый воин, не раз побывавший в сложных фронтовых передрягах, никогда еще не видел такой картины разрушения, какую ему пришлось наблюдать в Мясном Бору. Дорога эта пока еще очень узка. Движение возможно только по ночам. Гитлеровцы не оставляли усилий замкнуть горловину снова.